night in Paris, two lovers

К девяти вечера, расслабляющая атмосфера Парижа пробуждает в Хёнджине вдохновение и он садится рисовать. Для этого ему нужен лишь блокнот, который Минхо купил ему здесь, когда отходил за французским хлебом, и обычный карандаш. Он, уткнувшись в бумагу, теряет счёт времени. Замечает только, что Минхо несколько раз проходит туда-сюда за его спиной, а значит, готовится ко сну: забирает свою очередную книжку про ментальное здоровье*, подхватывает халат. Хёнджина не беспокоит: видит карандашные наброски и всё понимает. Потом Хван проглядывает новости - про их с Феликсом поездку все трещат, усмехается, залипает на статью об обучении вождению на машине. Приходит в себя, лишь когда на часах три ночи, а в комнате - темень, а от белого света лампы, направленной на рисунок, уже ноют глаза. Он откидывается на спинку кресла, потирает закрытые веки. Хороший вечер. Жаль, Минхо уже третий сон видит. Оглянувшись на постель раздумывает, не рухнуть ли в нее, не раздеваясь, не принимая душ. Но представляет, как под одеялом Минхо тепло, как он сопит, как с утра он, проснувшись, тихонько гладит по голове, думая, что не разбудил прикосновением… И Хёнджин заставляет себя дойти до ванной комнаты. Они с Минхо давно ещё хотели купить себе большой дом, чтобы у каждого была своя спальня, только кровати - общие. Это чтобы Хёнджин не донимал Минхо чирканьем карандаша по бумаге, когда тот пытается уснуть. И чтобы сову-Хвана не тревожил будильник Ли по утрам. Хёнджин принимает душ, долго стоит под горячей водой, вспоминает - где они только с Минхо не были, количество стран, в пределах мировых туров, не посчитать. В начале карьеры они были в дешёвых мотелях, в одном из которых отравились когда-то всеми; а с ростом группы стали останавливаться в хороших номерах пятизвёздочных отелей. Хёнджин переступает через бортик белоснежной ванны на золотых львиных ножках, вытирает волосы полотенцем, не удержавшись, рисует пальцем на запотевшем зеркале над раковиной солидный мужской прибор. И идет к Минхо. Хёнджин крадется на цыпочках, в оставленную для него открытую дверь проскальзывает как тень. Замирает, прислушиваясь. Минхо дышит ровно. Крепко спит. Хёнджин подбирается к нему, присаживается на край постели. Приподнимает одеяло и забирается под него. Обнимает Минхо со спины. Горячий какой. Прижимается губами к шее. Вот так хорошо. Так правильно. Спать еще не хочется, но закрываются глаза — устал таращиться в блокнот. Грудь Минхо мерно вздымается под рукой. И все равно он вздрагивает, глубоко вдыхает и хрипло спрашивает: — Хёнджин~и? — Угу. Спи. Сон у него чуткий, вот и не может спать с Хёнджином в одной комнате, пока тот карандашом по бумаге водит. Хван гладит его по животу — едва-едва, чтобы не потревожить. Чувствует, как чуть напрягаются мышцы Минхо. Сглатывает. Немного настойчивости - и он сам захочет… Хёнджин прижимается к нему со спины ближе, пахом притирается к крепким ягодицам. Минхо бормочет: - Час тебя ждал. И заснул. - Прости, хён, - шепчет Хёнджин. - Но я же все-таки пришел. Касается губами его шеи, а рукой - ниже живота. Минхо поддается ему, поворачивает сонно голову, и Хёнджин, целуя его в уголок губ, дотрагивается до его члена. Сам притирается ближе, шумно выдыхает, какой же он под одеялом горячий, как приятно уткнуться между ягодиц… Минхо ему не сопротивляется, дает себя целовать и облапывать. Он нравится сонным, расслабленным Хёнджину особенно сильно. Его так легко перевернуть на живот, и он не пытается перехватить инициативу, не пытается что-то сделать в ответ, только подчиняется, чуть раздвигает ноги. Обхватывает подушку, уложив голову на нее щекой. Не спит - Хёнджин по дыханию это понимает. Но и не издает никаких звуков, не шевелится. Лишь немного приподнимает зад, стоит провести ладонью по изгибу поясницы. Потянувшись через него, Хван подцепляет с пола смазку, сдвигает одеяло в сторону — хватит, согрелся, теперь мешает. Выдавливает себе на пальцы холодный гель и касается между ягодиц Минхо, проводит пока снаружи, лаская маленькую дырочку, и Ли наконец шумно выдыхает. — Минхо~я, — шепчет Хёнджин, касаясь губами его плеч, его спины. — Так хочу тебя… Прижимается членом к его бедру, чтобы почувствовал. Минхо мычит в подушку, еще вздергивает немного зад, и Хёнджин касается его двумя пальцами настойчивее. Еще немного прохладной смазки на горячую ладонь — и широко проводит между ягодиц, поддразнивая, а потом — мягко внутрь, под долгий полустон-полувыдох Минхо. Хёнджин неторопливо проникает в него, трется о его бедро, прикусывает плечи и загривок. Когда они ложатся в кровать вместе, Минхо не может удержаться, целует его безостановочно, гладит, забывает о себе — даже если Хёнджин приказывает ему спокойно лежать и получать удовольствие. А когда сонный, то наконец позволяет себе просто наслаждаться происходящим. Хёнджин подсовывает ему под бедра скомканное одеяло, чтобы было повыше, но не заставлять Минхо подниматься на колени; устраивается между его раздвинутых ног. Медленно толкается в него — одной головкой, понемногу. Минхо тихо стонет. Ноги разводит шире. И Хёнджин, нависнув над ним, плавно входит на всю длину. Ахает — как ему нравится быть в Минхо, даже не двигаться, а просто — внутри него, его горячей тесноты. Прижиматься к его спине грудью, подсунув руку ему под шею, уткнувшись губами ему в затылок. Прикусывая раковину уха. Он плавно начинает покачивать бедрами, берет неглубоко, аккуратно. Минхо дышит чаще и громче. Дразня его, Хёнджин жарко шепчет ему в самое ухо: — Люблю, когда ты такой… покорный… сонный… мягкий… Несет чушь, а Минхо все равно стонет, вздергивает зад, пытается насадиться глубже, хотя Хёнджин знает — надо не так, надо совсем чуть-чуть, чтобы задеть нужное место внутри, чтобы он заскулил… Так и делает. Руководит всем процессом, толкается понемногу, и Минхо начинает от каждого движения тихо стонать. Хёнджин гладит его по голове, бессвязно шепчет, какой он молодец, какой хороший мальчик, как славно, что все-таки дождался в кроватке… Минхо всхлипывает от его слов, от его движений, и тянет руку к своему члену, протискивает ее кое-как. Хёнджин лижет его шею, следит, как движется предплечье, как неудобно Минхо, но остановиться, сменить позу — смерти подобно. У него самого звенит уже в висках, он сдерживается из последних сил. Говорит, касаясь губами уха Минхо: — Мне так хорошо с тобой, хён. Безумно хорошо… — Мне… с тобой, — выдыхает Минхо. Он стонет через прикушенную губу, чуть приподнимает зад, локоть его движется быстрее, и Хёнджин сначала чувствует, как сладко он сжался на члене, как запульсировал, а потом Минхо скулит во весь голос, рука его замедляется. Хёнджин тоже ускоряется, пока он не стал до болезненного чувствительным, трепещет от того, как быстро Минхо с ним кончает, как мало ему порой надо, только пара искренних слов, только пара прикосновений — и он готов, взрывается под Хёнджином, такой отзывчивый, такой хороший, такой нежный… Хван едва не вскрикивает — так ярко бьет по всем нервам возбуждение, высвобождается в слепящий взрыв. Он, содрогнувшись, едва успевает вытащить, кончает на ягодицы Минхо, попадают капли на бедра, стекают между ног на тяжелые яйца. И без сил падает на него сверху. Какое-то время не шевелятся, а потом Минхо берет с тумбочки пачку салфеток и сует ее Хёнджину, заведя руку назад. Тот аккуратно стирает сперму, пытаясь отдышаться. — Заводят же тебя твои рисунки, — бурчит Минхо. — Рисунки? — не понимает Хёнджин. — Ну, когда я уходил, ты ж рисовал… Минхо, повозившись, сбрасывает его с себя, садится на постели и трясет головой. Зевает. Хёнджин обнимает его со спины, улыбается ему в шею. — Ага. Рисунки в твоей постели. Вот они — очень заводят. Целует его и отпускает — Минхо бредет до ванной. А сам, потянувшись, устраивается удобнее и засыпает почти сразу, как только голова касается подушки.