Искусство шибари наглядно

      Люмин еще раз поправляет старательно затянутый узел, обеспокоено проверяя, что он не давит слишком сильно. Девичьи руки мягко скользят ниже, вдоль мускулистых мужских, ощущая, как волоски на тех, словно наэлектризованные, поднимаются от этих действий — мурашки пробегают, видимо. Это, конечно, льстит, но Люмин все равно старается не отвлекаться. На манекенах было проще. А тут все-таки живой человек сидит и терпит все ее неловкие выходки. — Не дергайся, Аякс, — ворчит она. Не особо справедливо, потому что парень вообще не двигается, застыв, словно истукан, по ее изначальной просьбе. — Принцесса, ты так увлечённо меня касаешься, что сохранять спокойствие просто невозможно, — тихо смеётся молодой парень, чуть поворачивая голову, чтоб улыбнуться ей мягко. — Мне не больно. Честно. Люмин вздыхает — вроде она все сделала правильно. Вроде. Рука сама зарывается в рыжие непослушные волосы, взъерошивая их еще сильнее. — Я всё, — сообщает она негромко — атмосфера в комнате чересчур интимная для громкого голоса — и обходит парня, чтобы сесть уже лицом к лицу. Взгляд опускается на проделанную работу. Алые веревки пролегают через обнаженный подтянутый торс мужчины и оканчиваются за спиной, скрепляя руки вместе. Люмин честно признает — получилось красиво. Очень. Она жадно рассматривает в полумраке комнаты рельеф чужого тела, чью поджарость подчеркивают веревки — кажется, сердце начинает стучать в несколько раз сильнее от этой картины. Плечи Аякса несколько напряжены, как и руки, и это лишь добавляет эстетического удовольствия. Ее парень, без сомнений, очень красивый. Если приглядеться, то на плечах его можно заметить бледные веснушки, которые Люмин так любит. Если поднять взгляд чуть-чуть, то можно увидеть тонкие суховатые губы (которые замечательно целуются), сейчас выражающие подобие усмешки, все те же веснушки, но более яркие, на носу и чуть-чуть на щеках, голубые прекрасные глаза, неотрывно смотрящие на нее с так знакомой ей нежностью, от которой сердце всегда щемит. Рыжая челка падает частично на эти самые глаза, и Люмин мягко убирает мешающуюся прядь, совершенно мимолетно касаясь чужого лба ладонью. Аякс выдыхает одновременно. — Нравится, что видишь, принцесса? Голос его хриплый и серьезный. Даже удивительно немного — тот ли это Тарталья, что жить не может без своих шуток, расставляя их на каждый сантиметр своей речи словно капканы для животных? Но сейчас его глаза не излучают ни капли насмешки. И Люмин этому безумно признательна. — Очень, — признается она на выдохе. Ладонь ложится на оголенное плечо, мягко гладя его — тут же Аякс запрокидывает чуть голову. — Тебе так идёт красный… — Когда это не моя кровь, то безусловно, — все же ему возвращается его обычный настрой. Люмин мстительно щипает его, и мужчина исправляется: — Прости-прости! Я имею в виду, когда меня обвязывают такие ласковые ручонки, то, конечно, мне все будет идти. Знаешь, будь ты миллелитом, я был бы самым неисправимым преступником лишь для того, чтобы вновь и вновь оказываться пойманным тобой. Он знает, как заставить девушку чувствовать жар. Люмин булькает тихонько, пряча лицо в чужой шее, тем самым признавая 1:0 в пользу Аякса, и не спешит отвечать. Лишь чуть отстранивший, она понимает, что Аякс и сам едва заметно дрожит. О, неужели храбрый предвестник волнуется и оттого генерирует подряд нелепые шутки? Люмин улыбается своим наблюдениям и опускает ладонь, лежавшую на его плече, ниже, на его грудь. Вторая рука скользит на его щеку и тянет немного на себя, вынуждая парня посмотреть на неё. Глаза-то потемнели. Выходит, она была права. Люмин коварно улыбается. — Но я тебя уже поймала, мой опасный преступник. К чему тут слово «если»? Она слышит, как Аякс начинает дышать часто и поверхностно, неотрывно смотря на нее. Ладошкой Люмин также чувствует биение его сердца — быстрое-быстрое. — Похоже, кому-то нравится быть связанным? — продолжает она отыгрываться за все те смущающие шутки, что успела выслушать. С удовольствием замечает, что краска разливается на чужом лице, делая веснушки еще более заметными. Смутить Тарталью до невозможности легко — особенно если этим занимается Люмин. Она нежно оглаживает большим пальцем покрасневшую щеку и облизывает пересохшие губы. — А красный тебе и впрямь к лицу, — выдыхает она. Недолго думая, тянется несколько наверх, чтобы оставить нежный поцелуй там, где только что гладил большой палец. — Принцесса, ты намеренно меня изводишь, — прерывисто произносит он. — Да, мне очень нравится быть связанным тобой. Так и не поцелуешь меня нормально? Довольно часто в их паре проявлял инициативу первым Тарталья — он был намного более тактильным и желал касаться любимой почти каждую секунду. Люмин частым поцелуям предпочитала редкие, но чрезвычайно долгие, медленные и чувственные. Иногда им говорили, что у них все как-то наоборот и девушки должны ластиться к своей второй половинке каждую секунду, а парни — быть более сдержанными. Не то чтобы Люмин волновали когда-либо подобные предрассудки — иначе, в конце концов, перед ней не сидел бы связанный Аякс. И пускай это был лишь первый опыт шибари — как выяснила Люмин название этой техники в Инадзуме — ей уже безумно нравился эта практика. Да и Чайльду, казалось, тоже. Сейчас же тот сидит ограниченный в движениях и не может сам направлять ситуацию, сам целовать, поэтому вынужден выпрашивать. Заглядывать в ее глаза преданно и просить о каком-то поцелуе. Люмин улыбается и склоняется к чужой шее, мимолетно касаясь ее губами и улыбаясь тому, как вздрагивает Тарталья под ее руками. — Ты… — выдыхает он рвано. — Что? — интересуется она притворно непонимающе. — Ты не уточнял. — Не уточнял, — не спорит даже. Сглатывает гулко. — Но совесть у тебя хоть какая-то должна быть? Люмин лишь фыркает — это он-то ее учить будет совести? Рука ее на чужом торсе вновь двигается: оглаживает вдоль натянутых верёвок, забирается пальцами под них, увеличивая немного напряжение, и вновь отпускает. Ей нравится экспериментировать с Тартальей и реакциями его тела, которые он тщетно порой пытается скрыть. Тут шумно выдохнет, там дернется, а здесь сам чуть-чуть подастся вперёд, навстречу обжигающим касаниям. Губы Люмин тем временем все же накрывают чужие — сжалилась-таки. Аякс словно бы немного даже расслабляется, когда девичьи губы сминают его собственные. Властно. Доминирующе. Но оттого не менее любяще и нежно. Он тает и плавится — вот что с ним вытворяет Люмин. Не то чтобы сама она сейчас чувствовала себя абсолютно трезво. Ей жарко, и ему жарко тоже. В воздухе витает ненавязчивый аромат лаванды — Люмин, вычитав, что для абсолютного пика ощущений нужно партнёра максимально расслабить, притащила с несколько аромасвечей. Ей казалось, что такому как Тарталья тяжело будет расслабиться, пока кто-то будет его связывать — изначально Люмин была почти уверена, что в ее затее откажут. Но он, весьма неожиданно, согласился сразу же. Помог найти веревки, оплатил курс по шибари, чтобы девушка имела примерное представление, что там нужно было делать, и чувствовала себя увереннее. И сейчас он вовсе не выглядит напряженным — разве что из-за очевидного возбуждения, которое показывала одна определенная часть тела даже сквозь одежду, но то было приятное напряжение, которого Люмин и добивалась. Казалось, что тот самый Предвестник, что не доверял никому, был всегда начеку, в сотни раз смягчался рядом с ней, Люмин. Таким она его видела лишь с его семьей. Расслабленным, мягким, любящим. С Люмин он был еще и искренним, и в этом была единственная разница — когда он понял, что он ее не пугает таким, какой есть, что путешественница принимает его целиком и полностью, их отношения словно бы вышли на новый уровень. Прелесть их дуэта была в этом. Они могли нежиться в объятиях друг друга, лёжа на кровати — а в следующую минуту готовить оружие для спарринга, потому что кто-то из них впал в нужное настроение. Несколько раз прерываясь, чтобы дать им вдохнуть, Люмин уверенно продолжает поцелуй, пока рука, прекратив шарить по мужскому телу, останавливается на животе, в просвете между веревками, чувствуя, как мышцы Тартальи напрягаются от этого невинного жеста. Просто потому, что он является промежуточным этапом до совсем не невинного продолжения. Ей нравится так дразнить его, даже когда все ее тело горит. — Обнять тебя хочу, — жалуется Чайльд, когда поцелуй все-таки прерывается. — Пощади, о, могучая Люмин. Ты сразила этого преступника уже давно своими чарами. — Болтун, — шикает девушка и кусает небольно чужое плечо. Тарталья ойкает. — Все, все, я весь принадлежу тебе! Тебе честно не обязательно доказывать это своими… метками, — продолжает он свой спектакль. Люмин невольно закатывает глаза. Шутки Аякса никогда не повторялись и всегда били ровно в цель. — Сейчас развяжу, — бурчит она, принимая свое поражение в этой словесной баталии. — Не шевелись, чтоб я тебя ненароком не задушила. — Это новая игра, которую ты придумала? Я не против, — вновь возникает он. — Ду-рак, — чеканит Люмин, методично развязывая чужие руки. Подаётся вперед, чтобы поцеловать заднюю часть шеи — о, она знает все его слабые места и без зазрения совести этим знанием пользуется. Удовлетворенно усмехается, когда Аякс вздрагивает. Неужели его можно как-то заткнуть, хах. Она будет пользоваться этим чаще. Когда веревки, наконец, спадают с его тела, Люмин ощущает, как в мгновение ока ее прижимают к чужому торсу сильные руки. Тихо смеется, когда от этого напора чуть не падает — удерживает Чайльд. — Милая леди, вы совершенно бессовестно себя вели по отношению ко мне, — притворно строго предъявляет тот, касаясь носом ее. Нежный жест совершенно не вяжется с его словами, но Люмин знает — Аякс на нее никогда по-настоящему не злится. — О, и что же вы намерены с этим делать? — передразнивает она. — Придумаю, когда мы окажемся на кровати, — опаляет ее ухо одна-единственная фраза, заставляя все внутри свернуться тугим комком.

***

Солнечные лучи пробиваются в небольшую, но уютную комнатку, освещая ее скромное убранство. На полу валяются алые веревки. Люмин, отчаянно зевая, сонно придвигается ближе к чужому теплу спиной. Словно почувствовав это ворошение, Аякс крепче сжимает худое, но сильное девичье тело в своих руках — они слишком устали, чтобы вставать, но даже сквозь сон жмутся ближе друг к другу, словно находя в физическом контакте какое-то спасение. Веревки, похоже, однажды вновь найдут себе применение — эта ночь оставила в их сердцах исключительно положительные воспоминания, а потому они наверняка повторят подобное. Возможно, уже со сменой ролей, но повторят. Но это потом. А пока они лишь отсыпаются и восстанавливают силы.