Их искусством была жизнь

Чудесные черты лица Андромеды были слеплены тонкими руками богинь. Быть может она действительно была посланницей с небес. Её ровные черты лица, которые зачаровывали и приковывали внимание, заставляли забыться, рассматривая воплощение прекрасного.  Алые мягкие губы притягивали к себе. Улыбка на них сравнима с солнцем в дождливую погоду. Она заразна и чертовски красива. Ни одна награда мира не будет достойна смеха, срывающегося мелодией с этих уст. Хочется ласково касаться этих губ своими, забыться в их нежности и мимолетности касаний, забыть обо всём, окружающем их. Лишь бы только чувствовать лёгкое, но учащенное дыхание, пока женщина восстанавливает самообладание. У неё в крови этот нежный и ласковый контроль, гармонирующий с полным доверием Гермионе. Её руки могут нежно гладить щёку в их неторопливые поцелуи и притягивать к себе за заднюю часть шею, пока ее наполняют страсть и быть может похоть.  Всё тело расслабляется, стоит Гермионе зарыться пальцами в шоколадные волосы, касаясь кожи головы в медленном массаже. Она стонет, позволяя ненадолго почувствовать контроль в их поцелуе. Но Грейнджер его много и не нужно. Она слишком много контролирует в обыденной жизни, что прекрасно понимает Андромеда. Ей лишь в сласть позволить своей девочке почувствовать себя слабой и защищённой.  Её карие глаза захватывают дыхание в плен, стоит ей взглянуть на Гермиону. Они тёмные, как чаща леса, и глубокие, как тёмный шоколад, столь любимый Грейнджер. Они могут показывать все эмоции Андромеды, поражая своей палитрой, и скрывать всё за неприступной стеной отстранённости, которую Гермиона так долго пыталась раскрыть и найти путь к истине. В них есть искорки той любви, в которую ни Грейнджер, ни Блэк не верили никогда. Любовь — штука, которую можно спутать с сотней других состояний, что делает всё слишком сложным, чтобы разбираться и копаться в себе. Зачем им это, если всё что им нужно знать, они понимают?  В глазах бывают моменты боли. Нескрываемого страха, который передаётся по венам в сердце Гермионы, охладив всю девушку. Ей чертовски больно видеть ее такой. Она прижимает ее к себе, желая больше всего забрать все эти беды, лишь бы вновь увидеть улыбку на алых губах. Тогда боль сменяется тонкими дорожками слёз на щеках, пока карие глаза закрываются, а нос зарывается в волосы Гермионы, дрожаще вдыхая родной запах. Руки хватаются, держат, трясутся, но Гермиона никогда не отпускает, продолжая почесывать шоколадные волосы, иногда приподнимая голову, дабы оставить поцелуй в прядях.  Злость в глубине лесных глаз пугающая, как и ураган, приближающая свои когтистые лапы к чаще. Но и тогда не хочется отрывать взгляда от этих глаза. Продолжать смотреть за всеми теми эмоциями. Андромеда никогда не срывает своей злости на Гермионе. Ни разу ещё она не позволяла себе бесследно поднимать голос на девушку. Если так и случается, карие глаза тускнеют в омуте боли и обиды, злости на себя. Каждая ссора смягчается при виде этих глаз. Гермиона просто не может воспринимать этот гнев в ужасном ключе. Она такой же человек.  Что говорить о радости? В эти моменты с кофейных глаза переходят ближе к фундуку или что-то в этом роде. Они светлеют и начинают светиться тем счастьем, которое в стихах отписывают. В эти моменты действительно есть какой-то блеск, что вызывает интерес. Когда ореховые глаза переплетаются с глазами напротив, ты остаёшься в их ловушке, отдаваемый воле прекрасной королевы пред тобой. Андромеда никогда ее не ревнует. Она уверена и в себе, и в Гермионе. Уверена, что есть в этом мире сотни прекрасных девушек, но если Гермиона выбрала ее, значит Андромеда выше всех них в глазах любимой. Ей незнакомо это щемящее чувство, разгрызающее себе просторы в душе мрачными мыслями. А Гермиона давно забыла его. Да, поначалу оно было, когда Андромеда так приветливо общалась с ее друзьями, у которых в крови флиртовать со всеми в этом мире. Но и тогда Блэк находила способы доказать, что всё в порядке и нет причин беспокойства.  Андромеда никогда не смотрит с ревностью, пока Гермиона смеётся с Роном Уизли — бывшим парнем Грейнджер. Она смеётся с ними или просто улыбается, наблюдая за эмоциями на прекрасном лице любимой девушки. Потому что незачем ей ревновать, если она не слепа и видит, что и чувств то нет между Гермионой и рыжеволосым парнем.  Андромеда самый сильный человек, которого знает Гермиона. Она восхищается и поражается тем, насколько много ее любимая прошла. От отречения сестёр, до потери дочери и мужа. И даже с таким грузом позади она остаётся сильной. Так Грейнджер думала при их знакомстве.  Но насколько же сломила Андромеду судьба. Гермиона почти привыкла за несколько лет почти каждую ночь просыпаться от крика Блэк. Каждый раз по новому сердце в пляс уходит, но Грейнджер всё равно притягивает к себе женщину, пытаясь вывести из ее кошмаров с военного или довоенного времени. Она продолжает шептать слова успокоения, поглаживая каштановые волосы. Андромеда хватается за неё, тяжело дыша, но всё же ее дыхание замедляется, прежде чем она засыпает в крепких объятиях Гермионы.  И девушка никогда не напоминает Андромеде об этом. Она знает, что женщина перепробовала многие успокоительные и зелья сна. Но это как и шрам Гермионы на предплечье. Это всегда будет шествовать с ними. Но они есть друг у друга. Грейнджер готова не спать ночами, храня сон Блэк, а Андромеда никогда не устаёт доказывать, как прекрасна девушка и с этим ужасным шрамом, подаренным Беллатрикс. Андромеда в свою очередь никогда не трогает тему родителей Гермионы. Знает ведь, что девушка не может вернуть их более. Они погибли в автокатастрофе после нескольких лет в другой стране, вдали от Англии и дочери, которую и не вспомнят более. Блэк лишь сцеловывает слёзы, пока в ногах их лежит семейный альбом, где семья и не знает о существовании магии.  Они покрывают поцелуями каждый миллиметр тела, силясь заполнить все шрамы, видимые или нет, счастьем и любовью, в какую сами не верят. Они целуются и задыхаются, зарываясь пальцами в волосы. Целуются и плачут, тут же стирая слёзы пальцами или губами. Они и сами не могу сказать, боль это или счастье. Или быть может любовь всё-таки. Может они всё же прогнулись под этим чувством, осквернённым людьми. Они касаются друг друга нежно и невесомо, оставляя за собой горячий след. Это обжигает и при этом оставляет холод жуткий, заставляя опять искать тепла в объятиях. Тонуть в нежных руках, держащих крепко-крепко, пока вокруг кажется может мир рухнуть, но они останутся тут, и не денутся никуда и не планируют. Они достаточно в своём жизни пережили. Им нужен покой, где мысли будут утопать лишь в повседневных делах, да дурацком флирте по утрам с чашкой остывшего кофе. Тела их разрисованы людьми, которые столько шрамов оставили во времена войны. Каждый шрам расцелован и заполнен теплом, какое испаряется лишь после смерти человека. Впрочем они уже смерились. Смерились, что бесполезно избегать привязанности и чувств к людям. Они все уходят, но бегать от них столь же не нужно, как за ними. Если у тебя останутся воспоминания с горьким привкусом холодного кофе, и не нужно тебе больше ничего. Может быть и не умрут они. Может быть будут жить вечно, но тогда точно повесятся. Может быть вместе. А может поотдельности. И не важно это, пока окружают лишь эти глупые люди, кто шрамы оставил на теле любимой. Кто-то называет их сумасшедшими, кто-то потухшими. Они предпочитают — живыми. Этот термин для них столь же ужасен и прекрасен как и другие. Люди бегают от них, предпочитая прятаться в рутине обычных дней, где все проблемы закопаны за маской трудоголиков. Однако Андромеда и Гермиона только за. Если рядом с ними не будет людей им только лучше. Удобнее что ли. А может это страх. Чёрт его знает, но самоанализа в их жизни достаточно. Пора просто быть до глупости меланхоличными, печальными с улыбками на губах, и счастливыми, задыхающимися в слезах. Люди пытаются копать под них, давно испортив репутацию, но им и на это всё равно. Газеты давно уже не попадали в их дом, а разговоры о политике безмолвным табу прикрыты. Это как горькие воспоминания с детства Андромеды, где только о политике родители и говорили. А Гермиона предпочитает иные темы, потому что наговорилась уже за годы после войны, пока Андромеду не встретила. Гулять под дождём — для них уже воплощение романтики, коей не ссыскать. Пока другие по ресторанам блуждают, Андромеда и Гермиона раскрывают объятия холодным капелям, бегущим по позвоночнику. Они закрывают глаза с глупой и такой влюблённой улыбкой на губах, что хочется вырвать себе скулы, чтобы не было ее, или наоборот фото наделать чем больше, тем лучше, чтобы потом на коленях плакать над прошлым. Они сидят среди ночи на кухне, прижавшись друг к другу на холодном полу, пока в руках их горячий как их дыхание чай. Они смеются. Хрипло и заливисто. Низко и тихо. Смеются над ужасами дней. Смеются, пока пальцы переплетены, а чай согревает горло. Они бы плакали, но слишком красивыми находят черты друг друга, чтобы позволять себе отвлекаться на слёзы. Они смотрят и улыбаются с потухшими глазами. Кто-то называет огоньки в их глазах любовью. Они предпочитают — остатки жизни.  Гермиона кладёт голову на плечо Андромеды, прикрывая глаза. Она существует, не живёт, отнюдь. Может быть и есть ещё в ней что-то, держащееся лишь Андромедой, но она мертва внутри. Давно уже. Убила ее судьба, застрелив, как и Блэк рядом. Блэк. А ведь когда-то она была Тонкс. Также как и Гермиона раньше была не «золотой девочкой», а обычной гриффиндоркой. Их не разрушила война, нет, нет, их разрушили люди. Война это и есть люди. Именно люди убивают души и других людей. Именно они творят ужасы, сбрасывая все на судьбу.  Андромеда и Гермиона сломлены. Они две потерянные души, в пыли брошенных на землю. Подобно подбитым птицам, пытающимся выжить вдвоём в круговороте времени, где и нет тебя. Лишь маска, да смазанное лицо на фотокарточке. Они, пустота для окружающих, но наполнены любовью друг к другу. Может быть она и нездоровая, а воплощение боли, да травм, но они рядом и плевали они на это общество.