Единосжитие бессребреника

они жили в старой заброшенной церкви, почти все были инвалидами и стариками, они спали на холодном полу и согреваться могли только телами друг друга. они не признавали денег, рыбачили или принимали дары их возглавлявшего. они отказались от семей и не выходили в город, они были крепки вместе, а их разум почти слился в один. они страдали от более или менее страшных организму заболеваний, но давно отказались от лекарств и единственное, что могли делать — бескорыстно помогать друг другу. они ничего друг от друга не требовали и разве что забывали о собственных желаниях и потребностях, хотя их угадывали другие их окружавшие. они были всем, что у каждого осталось. где-то далеко их проклинали, но каждый новый день они доживали с новыми силами, пускай их и было все меньше. пробираясь мимо спящих сопящих тел, азик легонько начал будить даниэля. когда второй проснулся, азазель не стал ничего говорить и полез обратно к выходу, только жестом призывая пойти следом. двое сели на бетонную лестницу у входа. сохраняя традиции, азик сел на ступень выше, подчеркивая власть основателя. — в чем вопрос? — спросил наконец даниэль так тихо, чтобы быть уверенным в том, что никого не разбудит: они были чуткими даже сквозь самый крепкий сон, готовые прибежать в любой момент, как преданные собачки, друг другу на помощь. прохладный ветер заставил снять с себя принесенную щекочущую кожу щеки паутину. — ты же понимаешь, как вас назвали бы в мире, — как бы вопрос, но азик знает, какой на него последует ответ. — знаю, — тянет даниэль, — только я не пойму, к чему ты клонишь, говоря об этом, — хмурится он и поворачивается в сторону азика, руки которого сейчас же ложатся на даниэлевы плечи. — тебе не кажется это бредом? то, где мы находимся? — заглядывает в чужие глаза азик. — нет. — и не должно, — азазель медлит, но продолжает, будто пересиливая себя: — правда, это имеет не тот смысл, к которому ты привык. даниэль молчит. смысл всегда был один: соединение сил, отказ от привычного порядка и честная помощь каждому на одном уровне находящемуся или уважение к восходящим. он читал свод их законов много раз и прекрасно знал это. азик подтаскивает его ближе и кладет подбородок на чужую голову, вздыхая: — ты не такой глупый, как сейчас, наверное, думаешь. мысль не в кодексе, а в том кто конкретно среди нас. знаешь почему они отказываются от денег? — что-то изменилось, ведь азик всегда говорил о них, как о нас, не допуская и мысли о пропасти, которая выросла между ними и их главарем за всего пару минут и лишних слов. упираясь лбом в азикову шею, дане не хотелось об этом думать, потому что, кажется, его ждал большой переворот, к которому он очевидно не был готов. — мне нужен преемник, — делая вид, что он не замечает, как плечи даниэля подрагивают в его руках, продолжает, кажется, горестно вздыхать азик, — и ты подходишь на эту роль больше всего. ты же просто ангелок, который искренне верит этим правилам, ты достоин звания предводителя даже больше, чем его заслуживаю я, как основатель, — азазель уже обнимает его, половину из того шепча на ухо. они не пользовались словами в духе ангел-демон, бог-сатана, для них не существовало добра и зла, и это было одним из самых главных предписаний в уставе. — бросишь, потому что не верил сам никогда? тогда в чем смысл? — даниэль не понимает, вся их семья — пускай кровных уз не было, но фактически именно семьей они были — собрана благодаря азазелю, который явился к ним и научил жить, который был просветителем и стал их вечной надеждой, они ведь боготворили его. не все имели честь общаться с ним вот так тесно, но все его любили, ведь это было основой их дома и душевный закон каждого. — но разве их жизнь станет хуже, если их возглавит тот, кто больше этого достоин? — не дели меня и их, как уже разделил себя с нами, — напрягается под грузом исходящих сверху слов даня, — ты пытаешься избежать ответственности от того, что создал секту. тебе не нужны проблемы, да? — он кусает губы. наконец сложил два и два, а получив соответственную четыре, догадался в чем дело. — конечно нет. — не ври мне, — даня пытается аккуратно высвободиться из хватки объятий и садится ровно. он смотрит в бетон лестницы грустно и разочарованно. и внезапно чувствует теплые пальцы на своих щеках, вынуждающие его поднять взгляд. — сам себе не ври. никто не может жить так, как они… вы — осекшись, быстро поправляется азик — вечно, это повело бы за собой огромные разрушения. люди не идеальны, не идеальны и вы. многие просто хорошо притворяются. — как ты? азик поник. ловить на словах некрасиво. — ты меня не понял, — он качает головой, — я не хочу держать в иллюзии именно тебя. может, других, но не тебя. ведь идеальному приемнику стоит знать все разочаровывающие тайны. хотя это не тайна даже, все и так понятно, если подумать головой, а не полететь сюда, как мотыльки на убивающий их огонь. — это место воскрешает, а не убивает. — даниэль послушно смотрит вверх в чужое лицо, хотя после всего этого разговора хочется не только смотреть в пол и грустно ковырять ладони, но и провалиться сквозь землю, — я не идиот, не надо объяснять мне очевидное. кожей чувствуя неприязнь мгновенно начавшую исходить волнами от дани, азику стало еще совестнее, чем он и так чувствовал себя с того момента, как начал подпускать даню ближе. и к единосжитию, и к себе. молчание повисло, как камень, тянущий на самое дно. медленно даниэль к тому приближается и прежде, чем накрыть чужие губы своими, невнятно шепчет: «раз ты все равно уходишь». не то, чтобы азик удивлен, но он удивлен. сообразив, он неспешно отвечает, уже зарываясь руками в светлые волосы и подаваясь назад от ненавязчивого давления чужого тела. — полное несоблюдение традиций, — ворчит азик в перерыве. — ты сам отказался, — теперь находящийся в более удобном для себя положении, хмыкает даня. ночь кончится.