Вкус мертвых воронов

Эпиграф — В.Высоцкий, Песня о новом времени: youtube.com/watch?v=sQGxV7rCpA0.

Голос флейты вился, звенел, дребезжал ручьем из горных болот, темным и затхлым, и Лань Ванцзи шел сквозь лес за этим голосом. Его тянуло словно крюком на веревке, впившимся в самую суть. Сегодня бой кончился быстро, Вэни бежали. Это случалось все чаще — везде, где над криками, звоном и реками крови вставал Вэй Усянь, прекрасный и жуткий: человек-армия, человек-судьба. Голос флейты лился над полем боя, и враги обращались в лютую нежить, а потом в прах. Лань Ванцзи было не по себе. По ночам он все чаще вскакивал с криком, в холодном поту: ему снилось, что Вэй Усянь медленно и упорно превращается в труп. Долго. Мучительно. А самое страшное — добровольно. Ему плевать. Тьма, смерть — какая разница, каков путь, если он ведет, куда надо? Порой казалось, что Вэй Усянь превратился в свой меч, слился с ним. Утешало лишь то, что в трактатах о совершенствовании о подобном не упоминалось. С чего всё началось? С клейма Ван Линцзяо? Со стрелы Су Шэ? С его укуса? Нет, тем укусом Лань Ванцзи попытался его вернуть. Тогда, кажется, получилось. А может, и нет. Сичэнь бы улыбнулся его наивности. Сичэнь доволен, что Вэй Усянь дал им шанс на победу. Сичэнь его даже почти не боится. Ключевое слово – «почти». Потери и поражения страшат брата больше, чем Вэй Усянь, его армии трупов и мертвенная улыбка, маска, что порой примерзает к лицу. Словно он о ней забывает. Под ногой хрустнула ветка. Слева вспорхнула птица. Потянуло дымом костра. Когда Цзян Чэн покидает лагерь, Вэй Усянь не ночует в своей палатке. Уходит подальше в лес, к отрогам гор, чтобы из лагеря не было слышно флейты. Песня рассыпалась легкими брызгами, Лань Ванцзи сквозь стволы увидел красные отблески и мечущиеся тени. Как единственный призрак может создать столько теней? Девушка в красном зачастила в его сны с той жуткой встречи на почтовой станции, кoгда юньмэнские братья, смеясь, убивали своих врагов, а дождь смывал с его щек слезы счастья, что Вэй Усянь жив. Сейчас она танцевала в вихре летящих одежд и распущенных кос. Что-то кольнуло в сердце. Вэй Усянь следил за ней блестящими глазами, его пальцы мелькали, а лицо словно застыло. Как в пещере черепахи-губительницы, когда глупый укус привел его в чувство. За укус до сих пор было стыдно. Он тогда и не думал о масках, только... вокруг жуть и смерть, а этот смеется. Ему не могло не быть больно. И страшно. И... только в тысячный раз вспоминая о Вэй Усяне, листая в памяти его лица, как картинки в старинной книге, он научился не верить улыбкам. И даже порой сомневался в Сичэне, но гнал от себя эти мысли: потакание слабостям недостойно потомка Лань Аня. Война пообтрепала его стремление к совершенству, и от этого тоже становилось не по себе. Что он здесь делает? Сначала поиски Вэй Усяня вместо положенного по правилам сна, а потом — что? Глядя на жуткую парочку у костра, не получалось не думать о смерти. Вэй Усянь знал о ней больше всех. И уже не играл. Сидел у костра, развалясь, запустив пальцы в волосы призрака в красном, и Лань Ванцзи вздрогнул, вдруг осознав, что хочет быть на ее месте. Шаг вперед. Раздвинуть колючие ветки. Тьма сгустилась, обняв Вэй Усяня, словно медведица, защищая детеныша, а Лань Ванцзи потерялся в недостойных заклинателя чувствах. Зависть. Ярость. Желание защитить. Оттолкнуть монстров и заменить их собой. Он перестал понимать, чего хочет, и сделал еще шаг, выходя из теней на поляну. Вэй Усянь бросил на него быстрый взгляд. — Ханьгуан-цзюнь. Какая встреча. Тьма затопила лес, даже кукушка смолкла. Вэй Усянь выдохнул и изогнул губы в кривоватой ухмылке. — Сыграем? Чэньцин запела народный юньмэнский мотив, от которого веяло теплом жаровен и ярким светом уличных фонарей. Призрак двинулся в новом танце вокруг костра, приковав к себе взгляд Вэй Усяня. Лань Ванцзи понял, что не может сдержать злость, на что — можно будет подумать позже, и очнулся, только когда под пальцами дрогнули струны. Сперва подхватил мелодию Вэй Усяня, потом осторожно, по паре нот, начал вплетать «Покой». Когда с последней дрожью струн призрак развеялся, Вэй Усянь вскочил и впился в него яростным взглядом. — Зачем? Он смущенно отвел глаза, запоздало пытаясь найти ответ хотя бы для себя, потом встретил взгляд Вэй Усяня. Упрямо вздернул подбородок и еще раз шагнул вперед. — Я ее отпустил. Вэй Усянь тихонько вздохнул. — А я удивлялся, что ты весь день не шипишь о темном пути. Перешел от слов к делу? — Он отвернулся, снова присел у костра, обнял колено, глядя на пламя. — Ладно. — Опять эта сводящая с ума неживая улыбка. — И кто теперь будет меня защищать? — Я. Вэй Усянь невесело рассмеялся. — Лань Чжань... не думал, что ты можешь шутить. Война — время учиться плохому? — Он подбросил веток в огонь. — Не злись, я тебя только больше зауважал. Вот только... — Порыв ветра швырнул пепел ему в лицо, часть осела на волосах, и Лань Ванцзи мучительно захотелось стряхнуть его. — А кто меня будет любить? — Я. Вэй Усянь взглянул на него с таким изумлением, что у Лань Ванцзи подогнулись колени, а может, это случилось от осознания собственных слов, а Вэй Усянь уже смеялся, почти как тогда... когда это было? На мосту в Цайи? В библиотеке, которой больше нет? Вот только теперь его смех слегка дребезжал, как ржавые колокольцы в заброшенном храме. — Лань Чжань, Лань Чжань, Ханьгуан-цзюнь... — Вэй Усянь в изнеможении упал на сухую траву и задрыгал ногами, держась за живот. — Это жестоко. Впредь буду помнить, что гусуланьский юмор так же жесток, как ваши правила. Лань Ванцзи захлебнулся беспомощной яростью, как тогда в пещере. Или это был жар от костра? Он одним прыжком оказался сверху, придавил беспомощно трепыхающееся тело и впился в раскрытый от смеха рот поцелуем. Укусил за губу, судорожно вздохнул, почувствовал, как напряглось под ним тело в тщетной попытке сбросить, но тут же расслабилось. Он не против? Вэй Ин не против? Лань Ванцзи закрыл глаза и позволил себе утонуть. Упасть в зыбкий омут, коснуться сжавшегося в глубине языка и почувствовать, как он осторожно двигается навстречу. Наконец запустить пальцы в волосы. Нащупать сухие листья. Пыль. Колтуны. Надо распутать. Только бы оторваться от этих губ. Вэй Ин лежал зажмурившись, раскинув руки. Алые губы поблескивали в свете костра. Лань Ванцзи над ним задыхался, как после боя. Хотелось тереться о распростертое тело, хотелось... — Еще. — Вэй Ин приоткрыл один глаз. — И слезь, тяжело. Странность этого «тяжело» растаяла в реве крови в ушах. Лань Ванцзи снова впился в покрасневшие губы, пытаясь выпить остатки улыбки. Это было так странно, так сладко, так жарко, так... Ток ци ускорился, воздух звенел. Вэй Ин отвернулся. Устало прикрыл глаза. Попытался вздохнуть полной грудью. Лань Ванцзи непонимающе посмотрел на него и вдруг вспомнил про «слезь». Что он делает? Пальцы в спутанных волосах медленно разжались. Стало мучительно стыдно, он скатился с безвольного тела и кинулся прочь сквозь кусты. О чем он думал? Вэй Ин. Тьма. Нет, Вэй Ин не нечисть. «Вэй Ин. Вэй Ин», — билось в висках. Он сказал «Еще». Он был не против. Не против чего? *** — Тьма разрушает душу. — Плевать. — И тело. — Пофиг. — Вэй Ин... — Снова костер, треск сгорающих веток, алые отблески на слишком бледном лице. — Ты когда-нибудь спишь? Днем Вэй Усянь носится по фронтам, навязываясь в отряды, появляясь и исчезая, возникает, как гуй из омута, посреди почти проигранных битв и поворачивает их вспять. Лань Ванцзи следует за ним тенью, когда успевает поймать, отчитывает, порой, не выдержав, бросается в драку, но чем дальше, тем меньше видит в этих нападках смысла. Вэй Ин уперся, как гуев осел. А всем известно, что первый ученик Юньмэн Цзян способен переупрямить всех ланьских старейшин скопом. Похоже, им наконец удалось задержать наступление Вэней. Вот только смерти. Столько смертей. Лань Ванцзи помнит встречи с вэньскими заклинателями в прошлой жизни, сгоревшей испорченным черновиком на зимней жаровне. В той, где Вэй Усянь смеялся, стянув его с крыши, и соблазнял чем-то странным, ненужным. Тогда были порядок и правила. Сейчас — трупы и вороньё. — Крыску будешь? — Вэй Усянь нанизывал тушки на палочки, посыпал солью и перцем, обмазывал глиной. Сперва он пытался их жарить без глины, но они вспыхивали и сгорали. Лань Ванцзи мучил запах горелой плоти. Хотя даже к нему он почти привык. — Буду. Перец жжется, отвлекает от навязчивых мыслей. Война размывает границы, снимает запреты. Сохранить силы, способность сражаться и побеждать сегодня важнее правил. С того поцелуя в лесу они видятся чаще, но Вэй Усянь словно не помнит об их ночном безумии. А может, считает его в порядке вещей для войны. Его дни и ночи полны тьмой и смертью. Раньше он по ночам кричал от кошмаров, теперь строит своих мертвецов. В начале войны Лань Ванцзи помогал откапывать трупы, теперь они справляются сами. Крыса вполне съедобна. В союзной армии не хватает припасов, на вылазках предполагается инедия, но Вэй Усянь на привалах упорно ищет еду, а Лань Ванцзи еще в самом начале войны осознал, что силы не бесконечны, и научился есть что дают. — Поспишь? — Не хочу. — Почему? — Этот детский вопрос давно вертится в голове Лань Ванцзи. Вэй Ин молча грызет тонкие кости. Смотрит в огонь. — Страшно. — Голос звенит, как в детстве. — Они к тебе не приходят? Во сне? — И слабый жест в сторону мертвецов, застывших у кромки леса страшными изваяниями. — Приходят. — Лань Ванцзи следит за дымком, тянущимся к тонкому месяцу. — Мы с ними сидим у костра и молчим. Чаще о вечном. Я научился ценить их компанию. Вэй Ин кривит улыбку: — Мои не поместятся у костра. А если впихнуть их в Облачные Глубины, им придется стоять. И... — Он судорожно вздыхает. — Ты будешь смеяться, но мне с ними уже почти спокойно. Лань Ванцзи сжимает пальцы в кулак. Палочка от крысы с треском ломается. — Тьма... Вэй Ин, вернись на праведный путь! — Рано. Он что, хихикнул? — Вэй Ин! — Дядя хорошо его обучил. Даже сейчас Лань Ванцзи не опустится до площадной брани. — Не вижу причин для веселья. Что станет с твоей душой к тому времени, когда будет пора? Вэй Усянь обнимает себя за плечи, вздергивает подбородок. В глазах упрямство, которое сводит с ума. — Пофиг. Меня сейчас больше заботит тело. — Крысы доедены, и он приник к фляге с водой. Капли стекают из уголков губ по подбородку и шее. Лань Ванцзи понимает, что его сейчас тоже заботит тело — вот это, в темных одеждах, съежившееся у костра, словно даже сейчас ему не хватает тепла. Не думая ни о чем — Вэй Ин давно научил его отбрасывать мысли: или так, или безумие, во время их бдений в библиотеке ничего другого не оставалось, — он хочет согреть. Прыжок сквозь огонь — палочки из-под крыс разлетаются в стороны — и Вэй Ин бьется под ним. В глазах непонимание сменяется хищным блеском. — Лань Чжань... какой ты горячий! Ха-ха-ха-ха! — Сопротивление обрывается так же внезапно, как в прошлый раз. — Ты где-то выкопал сборник Лунъяна*? Или просто хочешь меня наказать? «Выкопал?.. Снял с трупа...» — Нет, он не станет об этом думать, а тем более говорить. Тело требует прижаться теснее, а дерзкий веселый взгляд... если наклониться, смять губы, прокусить и слизать кровь... Вэй Усянь под ним выгибается, прижимаясь, притираясь вдруг затвердевшим членом. Жмурится так, что из-под ресниц выступает влага. — Давай, Лань Чжань. Заставь меня... Это не длится долго. Всего пара минут, слишком мало. И радость, словно все звезды разом рухнули вниз. Когда стихла дрожь, он сполз с горячего тела, подгреб его поближе к себе, спиной к груди, вжался бедрами в твердые ягодицы. Вэй Ин тихо хихикал. Вздрагивал. Двигал рукой. Лань Ванцзи представлял, что это его пальцы сжимают Вэй Ина — там. Он влажный, твердый, горячий. Член начал опять наливаться, но... ему хватит. Совершенствование требует самоограничения. Счастье, что можно лежать вот так, прижимаясь грудью к широкой спине. Между ним и костром Вэй Ин должен согреться. Созвездия уползали за горизонт. Рядом в кустах орал соловей — прекрасно, но слишком громко. Вэй Ин впервые за многие месяцы спал без кошмаров. *** Он привык к войне. Голоду, слабости, вечной усталости, что давит сильнее долга, страху, смертям. Те, кто не привыкал, гибли первыми. Из отряда Сичэня осталась едва ли треть. А Цзини бесили. Стоило им присоединиться к кампании — так сразу на марше из Ланьлина в Ланъя основной отряд попал в засаду. Лань Ванцзи прилетел на сигнал о помощи, но что он мог сделать один? Стер пальцы в кровь, пытаясь прикрыть уже даже не войско — кучку усталых израненных заклинателей в желтых ханьфу. На гуцине осталось четыре струны, духовных сил — только выжить, когда сбоку из леса раздался топот копыт. Взмыленный конь прорвался через кусты, с разбега влетел в толпу и смел авангард Вэней. Лань Ванцзи едва перевел дух и вытащил меч, выпустив бесполезный гуцинь, когда увидел, как со спины коня сползает всадник. Лань Ванцзи подхватил его одной рукой и успел оттолкнуть в нападавших уже труп коня, рассеченного мечами Вэней. Вэй Усянь. Губы искусаны в кровь, сжаты в тонкую линию, ханьфу в прорехах забрызгано грязью. А потом в глазах мелькнула полузабытая улыбка из прошлой жизни. — Лань Чжань, давай сыграем? Этот чудесный крестьянский конь надолго нас не спасет. А Вэни... пусть они у нас попляшут! Он беспечно вывернулся из его рук, прижался спиной к спине и поднял Чэньцин. Резкая трель разорвала лязг и крики боя, и оставалось только любой ценой не подпускать к нему Вэней. От усталости пальцы Вэй Усяня дрожали, соскальзывали, он безбожно фальшивил, но глаза уже вспыхнули красным, и мертвые — свои и чужие — зашевелились. Они дергались, поднимались волной, и вот уже остатки Вэней зажаты в жутком кольце. Лань Ванцзи прикрыл глаза. Он не мог смотреть, как они умирают. Визг. Хруст. Вой. Шелест. Не видя, было легче смириться с новым Вэй Ином. На время. Позже он еще раз попробует достучаться. Смерть — таинство и итог. Она не должна быть жалкой. Насмерть перепуганные Цзини, которых осталась хорошо если половина, без вопросов разделали и сжевали лошадь, чтобы восполнить силы, и, с трудом держа строй, направились в Ланъя. А Лань Ванцзи остался с Вэй Усянем: зачистка, разведка и разговор, который нельзя было дальше откладывать. Будто он не пытался при каждой встрече. Будто его хоть раз услышали. Им было не впервой оставаться вдвоем, но сегодня под кожей ворочалась злость. Вэй Усянь... почему не на мече, зачем гробить лошадь? И почему сегодня он поднял своих и чужих? Он не заметил, что сказал это вслух. — А я монстр, Лань Чжань. Тебе тоже страшно? «До жути». — За тебя, чудище. — Лань Чжа-ань, — прозвучало, как всхлип. — Ты же видел, кого послали Цзини. Не только бойцы, но и мальчишки, как наши шиди из Пристани Лотоса. Кое-кто даже младше нас! — Он говорил тихим сдавленным голосом, но казалось, что он кричит. — Когда мы вернулись, чтобы забрать тела дяди Цзяна и госпожи Юй, они все лежали кучей. Мухи, вонь. Кажется, кто-то еще шевелился. Один мой... друг... пытался помочь, но над ним смеялись. — Вэй Усянь теперь шептал едва слышно: — Я их поднял, чтобы они смогли сделать хоть что-нибудь. Хоть так. Напоследок. Наверное, я действительно монстр. Цзин-н-нь... очередная струна порвалась. Во́роны, верные спутники Вэй Усяня, попадали с веток. Он не заметил, как снова вцепился в струны, как в привычную невозмутимость. На пальцах выступила кровь. Хотелось схватить Вэй Усяня, сжать до боли и сделать... что? — Лань Чжань! — Он вскинул голову, словно очнулся от очередного кошмара. — С каких пор ты стал так неосторожен? Воистину, война развращает даже лучших из нас. Собирай их теперь. — Лучших из нас? — машинально проговорил Лань Ванцзи, задумавшись о «развращает». — Жертв твоей злости. — Зачем? — Буду жарить и есть. Кстати, как насчет дохлой вороны? — Это ворон, Вэй Ин. — Пофиг. — Так ты теперь называешь свой меч? Кстати, где он? — Лань Чжа-ань, — протянул Вэй Усянь с почти прежним ехидством, только теперь казалось, что он готов убивать. — Отъе... отстань, сделай милость? Из него, кажется, выпустили весь воздух вместе с задором. Он неловко осел на обочину, привалился к поваленному стволу, поросшему голубикой, и Лань Ванцзи вдруг заметил зеленоватую бледность лица, припухшие от бессонницы веки и дрожь тонких пальцев. Сколько он не спал? Война лишает их сна не только из-за кошмаров. Сколько не спал сам Лань Ванцзи? Он судорожно вздохнул и, чтобы не сказать или сделать чего-нибудь лишнего, отправился собирать воронов, бросив через плечо: — Ни за что. — А я так устал. Что ж, терпение — добродетель. А совершенство достигается одновременно с бессмертием... — Вэй Усянь почесал лохматый затылок. — Или никогда. А впрочем, значение совершенства преувеличено. — Вэй Ин. — Лань Ванцзи опять растерял все слова. То, что сейчас рвалось с языка, даже для него звучало пусто, как сосуд из-под вина, отброшенный Вэй Усянем, и так же бессмысленно катилось по пыльной дороге. — Вернись на праведный путь. Тьма разъедает душу... Вэй Усянь вздрогнул, и стало понятно, что он почти спит. Глаза были закрыты. — Наверное, уже разъела. Внутри так пусто. Как в том сосуде. — Он пнул его сапогом и рассеянно потер живот. — Ты голоден? — Лань Ванцзи прижал к груди дохлых воронов. Елки по сторонам дороги стояли темной стеной. Под ними могли быть грибы. — А? — Вэй Усянь взглянул на него, словно очнулся. В свете низкого солнца вокруг его рта обозначились горькие складки — такие были у матери, и Лань Ванцзи только много позже понял, что они означали постоянную боль. Вэй Усянь казался тенью в своем обтрепанном темном ханьфу. Призрачным. Недостижимым. И жутко усталым. — Да. Я всегда голоден. — Он вдруг легко улыбнулся, и вместе с последним лучом заката пропал алый блеск его глаз. Чтобы разжечь костер на ничейной территории, пришлось забраться в ущелье. Ручей промыл в камнях русло и радостно бежал вниз, в долину Ланьлина. Весной тут несся поток, летом было по щиколотку, но тут и там виднелись круглые вымоины размером от котелка до купальной бочки. Поток нанес сухой травы и сучьев, и вскоре вороны в перьях и глине уже пеклись на углях. По дороге Вэй Усяня окончательно оставили силы. Он, не стесняясь, висел на Лань Ванцзи, а после сразу заснул на ворохе одеял, свернувшись калачиком и по-детски положив руки под щеку, так что Лань Ванцзи пришлось присматривать за костром и едой. Вэй Усянь стал слишком легким и хрупким. Видимо, тьма нанесла больший урон, чем он надеялся. От беспомощности становилось зябко сильнее, чем от ночного холода. Когда вороны были готовы, он осторожно потряс Вэй Усяня за плечо. Не удержавшись, погладил по спутанным волосам. — Шицзе... еще минуточку... — Он натянул одеяло на голову. — Вэй Ин. Вороны стынут. — Лань Чжань? — Вэй Усянь подскочил и ударился лбом о его подбородок. — Ох... Вороны? — Ты собирался их съесть сырыми? — Живыми. Ха-ха-ха-ха! Лань Чжань, ты забыл, что я монстр? — Он потер лоб. — Спасибо. Ты часом не заболел? — Прохладная ладонь коснулась ленты на лбу. — Заботишься обо мне, словно... — Он проглотил то, что готово было слететь с языка и отвернулся к костру. — Словно шицзе. — Нет! — Одна эта мысль вызывала оторопь. — Да! — Вэй Усянь засмеялся, как раньше. — Спорим, сейчас ты пошлешь меня мыть руки? Лань Ванцзи задумался. Воронов следовало съесть поскорее, кто знает, какой у них будет вкус, когда они остынут? Лучше не рисковать. С другой стороны, они оба были в грязи и крови. Он задумался. Кажется, сегодня был первый раз, когда Вэй Ин оказался в гуще сражения. Обычно он выбирал место повыше и управлял мертвецами издалека. А сейчас? И почему лошадь? Где он опять оставил Суйбянь? В любом случае им обоим следовало отмыться. — Пойдем вместе. — Он сжал пальцы у него на запястье, но Вэй Усянь в страхе отдернул руку. — Не будь ребенком. Твои руки в крови. Вэй Усянь вздрогнул. Посмотрел на руки. И расхохотался. — Как мило с твоей стороны это заметить, Лань Чжань! Но я уже большой мальчик. Они мыли руки и ели в молчании. Лань Ванцзи вытер пальцы пучком травы и повел плечами: тело чесалось. После еды они наконец искупаются. Он привык к вечной грязи походов и лагерей, но упрямо таскал в мешочке цянькунь кусок мыла. Ворон был... нежным, дымным и горьким. Хотя после жизни в Гусу всякое мясо казалось странным. Он перебросил Вэй Ину через костер потрескавшийся глиняный ком — последнего ворона — и откинулся на траву. Спать не хотелось. Луна зашла, осталась бездонная, но нестрашная, неопасная тьма, искры и звезды. Красные гасли, синие продолжали гореть. — Вэй Ин. Ты доел? Пойдем мыться. Серые глаза напротив стали изумленно-огромными, как у ребенка, и мучительно захотелось обнять, защитить от беды, в которой они барахтались уже... сколько? Полгода? А казалось, дольше. — Я не дам тебе утонуть. — Ха-ха-ха-ха-ха! — В смехе Вэй Ина было меньше веселья, чем в недавней ярости боя. — Лань Чжань, ты шутник! Я вырос в Пристани Лотоса! — Он вгляделся в тьму. — И где здесь тонуть? — Встал и пошел на звук ручья. Лань Ванцзи как привязанный двинулся следом, потом чуть вверх по течению, к самой большой яме, где можно было сидеть вдвоем. — Вэй Ин. Иди сюда. Вода была почти теплой, но Вэй Ин от холода сжался в комок. И стало так просто протянуть руку и привлечь его к себе, чтобы согреть. Почему он такой худой? — Лань... Чжань... — У него стучали зубы. — Разве правила Гусу Лань не запрещают обжиматься в ручьях с голыми заклинателями? Лань Ванцзи сел на дно, усадил Вэй Ина к себе на колени, обхватил за пояс и поперек груди. Обнял ногами. Тот было затрепыхался, но скоро расслабился и откинул голову ему на плечо. — Нет. — И тебе не противно? Дышать со мной одним воздухом. Плескаться в одной воде. Прикасаться к этому вместилищу тьмы. — Он поерзал, пытаясь плотнее прижаться, чтобы согреться. — Лань Чжань, ты странный. Раньше не мог без злости даже смотреть на меня. — И замер, почувствовав, как в задницу уперся твердый и крупный член. — А-а-а. Я понял. Кое-кто начитался Лунъяна, одичал на войне и мечтает забыться в объятиях этого недостойного. А заодно вложить... всунуть... впихнуть ему праведности через крепкие медные врата. — Он опять нарочито поерзал, чтобы член скользил вдоль ложбинки. — Но уж это-то должны запрещать ваши правила! — Нет. — Что, правда? — Оказывается, он соскучился по любопытству в этом голосе. — Правда, Вэй Ин, — устало вздохнул Лань Ванцзи. — Ты их столько раз переписывал... Вэй Усянь захихикал. — Конечно! Если бы там было такое, мы с Не-сюном не пропустили бы. Я так и не дочитал до конца, но он-то их переписывал! Наверное, ваши старейшины и камнерезы даже не слышали о мужской любви. А если бы слышали, поклялись бы хранить эту тайну. — Вэй Усянь помолчал, притираясь к нему тощей спиной. Лань Ванцзи придержал его за живот, потом накрыл ладонью слегка напрягшийся член. — Я бы и сам об этом не знал, если бы Не-сюн не был таким затейником. Да и сейчас... Лань Чжань, а ты знаешь? Что надо делать? У тебя, разумеется, ничего такого и в мыслях не было, и ты будешь смеяться, но я бы попробовал! — Кое-что. Немного. В надзирательном пункте в Илине я нашел книгу... Он приподнял Вэй Ина за бедра и потерся головкой между половинок персика. Слегка надавил на врата. Вэй Усянь застонал и сжался. — Лань Чжань, ты уверен? Точно тебе говорю, без мыла не влезет. Жалко, я ее не нашел... А впрочем, мне тогда было не надо... — У меня есть мыло. Мы же собирались мыться... — К гую, давай! — Вэй Ин попробовал насадиться, но у него не получалось. — Лань Чжань, не лезет. — Это прозвучало так жалобно для грозного владыки тьмы, что Лань Ванцзи почти улыбнулся. — Не торопись. — Он прижал его к себе, чтобы не дрыгался. — Говорят, это может быть больно. «Неужели все будет прямо сейчас?» — билось в голове. Но было так хорошо сидеть так, в уютной промоине в каменном русле ручья, прижавшись друг к другу. — Фигня. Не больнее, чем... — Что? — Забей, Лань Чжань. Трахни меня уже, и пойдем спать. Почему-то это разозлило. Лань Ванцзи вывернулся из-под него, встал и вздернул его на ноги. Крутанув, прижал животом к краю промоины, нашарил мыло и начал намыливать — везде. Сначала жестко, потом плавно, лаская. Вэй Усянь снова начал дрожать, но кажется, уже не от холода. — Давай, Лань Чжань. Не стесняйся. Ты сможешь. Ты столько тренировался засовывать меч, уж член-то засунешь. Ну? Это почти то же самое. — Он выпрямился, чуть не впечатавшись затылком в нос Лань Ванцзи, и тихо засмеялся. — Во мне чего-то мучительно не хватает... Лань Ванцзи намыленными ладонями огладил спину с выпирающими лопатками, тазовые кости — почему он такой худой? Тело светилось при свете звезд. Волосы прилипли к спине. Обнял, дурея от горького запаха дыма. Твердая грудь, мускулистый живот. В точности как он мечтал. Под пальцами напряглись соски. Он нажал сильнее, и Вэй Усянь застонал. Притерся к нему оттопыренным задом. И Лань Ванцзи не смог сдержать стона. — Ну давай. Это грязное... впрочем, уже почти чистое... вместилище тьмы в твоей власти. Пронзи его своим мечом! Да воссияет он там, где не светит солнце! — ерничал Вэй Усянь, и Лань Ванцзи обезумел. Чуть отстранился, провел мыльной ладонью между поджатых ягодиц, нащупывая врата. По своему члену, который уже дрожал от желания... или это Лань Ванцзи дрожал? И жесткой рукой направил его вперед. Поводил по ложбинке и чуть надавил, поддерживая Вэй Усяня под живот. — Давай... — Он подался назад и болезненно застонал, но Лань Ванцзи уже не слышал — в ушах шумело, и было так сладко, так мучительно сладко. Так... жарко и скользко и... тесно. Слишком тесно. — Вэй Ин... Тот всхлипнул и уткнулся лицом в сложенные на краю промоины руки. Лань Ванцзи почти не услышал, с силой вбиваясь в худое тело. Он не знал, что творит, слился с ним, потерялся. Не мог иначе. Ци неслась по меридианам, золотое ядро пылало маленьким солнцем. — Лань Чжань... Голос был еле слышен сквозь грохот крови в ушах, звон ручья и... еще чуть-чуть. Он вздернул бедра Вэй Ина повыше, навалился сверху и продолжил вбиваться, пока вокруг не обрушился мир. Или это был лист, упавший с клена? Он всхлипнул? Или зарычал? Прижал к себе безвольное тело и свалился обратно в промоину, оглаживая его, смывая скользкое мыло. Выскальзывая из этого тела, которое было немыслимо, нельзя, невозможно выпустить из рук. — Вэй Ин... — Я устал. — Он осторожно, с чуть слышным стоном приподнял бедра, сел боком между раскинутых ног Лань Ванцзи и устроился головой у него на плече. Зашипел, когда загрубевшие от гуциня пальцы попытались потрогать отверстие. — Больно? — Лань Ванцзи замер от ужаса. — Тебе было больно? — Фигня. Ожидаемо. Не больнее чем... — Он поводил рукой в воздухе, явственно вспоминая последние месяцы. — Не больнее. Привыкну. — И вдруг развернулся в объятиях и схватил его за плечи: — Привыкну же, да? Лань Ванцзи уткнулся лбом ему в шею. Смотреть в эти глаза так близко было невыносимо. — Тебе. Было. Больно. — Он стиснул его в объятиях, но потом чуть разжал руки. — А я не заметил. Прости. Хотелось плакать впервые после того, как он принял смерть матери. — Ну... ты же пытался избавить меня от тьмы! — фыркнул Вэй Усянь и обхватил ладонями его лицо. В его глазах отражался свет звезд. — Это должно быть больно! Таковы правила. — Он посмотрел ему прямо в глаза и внезапно серьезно добавил: — Лань Чжань, мы же бойцы. Тело — фигня. Привыкнет, растянется... Будет на тебе хлюпать — только в путь. — Он гладил его по волосам. Пальцы путались в ленте. И не было сил снять ее и вложить ему в руки. А вдруг не возьмет? Что тогда? Как — тогда — жить?.. Он попробовал освободиться, но Вэй Ин не пустил. Обнял его и прижался щекой к щеке. — Ты теплый. Так хорошо. Можно, я так еще чуть-чуть посижу? *** Как и было обещано, он привык. Они привыкли. Втянулись. Война вкатилась в Цишань, Вэй Ин все так же скакал по фронтам. Чванливые Цзини, формальные Не, чопорные Лани не допускали сына слуги на советы, а Лань Ванцзи сам не ходил. Ответственность и так гнула к земле, и к скорби о тех, кого не спас, хотя мог попытаться, он не хотел добавлять игры чужими жизнями в командирских палатках. Все, что нужно, рассказывал брат. А вот как обо всем узнавал Вэй Усянь, если в редкие дни, когда бывал в лагере, он всегда спал? Разумеется, если не ел и не болтался с Цзянами. Лань Ванцзи несколько раз пробовал его разбудить, но потом перестал. Пусть лучше выспится. Если отряд вылетал на мечах, Вэй Усянь вечно опаздывал. Каждый. Яогуаев. Раз. Несмотря на брань командиров, разносы Цзян Чэна и грусть в глазах Цзян Яньли. Прилетал к месту боя на очередной загнанной лошади, смущенно бросал поводья, взлетал на ближайшее дерево или скалу, поднимал флейту — и бой замирал. Теперь при виде темной фигуры в летящих одеждах с алой лентой в распущенных волосах Вэней сковывал страх... впрочем, как и своих. Над застывшими заклинателями пела Чэньцин, и Вэни бежали. К чести Вэй Ина, он никого не преследовал. Пару раз, когда ему удавалось примчаться к началу боя, он просто играл народные танцы без капли темной энергии, но Вэни бежали даже быстрее. В те дни было меньше смертей. И после, когда они разводили костер подальше от общего лагеря, Вэй Ин улыбался, но потом неизменно груснел. Сегодня был бой на равнине, и чтобы уединиться, им пришлось отойти подальше от лагеря, за низкий курган. — Старый могильник кочевников, — пробормотал Вэй Усянь. — Кости истлели, души переродились. Тут даже мне никого не поднять. — Вэней похоронили? — Нет, — резко, как звон тетивы. — Если к ним придет подкрепление, завтра опять будет бой. Пригодятся. Он сел поближе к огню, протянул руки, чтобы согреть. Костяшки на пальцах стали заметнее. Кажется, он еще похудел. Впрочем, не кажется. Лань Ванцзи часто видел его без одежды. А сейчас он небрежно забросил за спину нечесанную копну волос. Рот скривился в горькой усмешке. — Что тебя гнетет? — прозвучало, как в глупом романе, но Вэй Ин сделал вид, что не заметил. — У меня там друзья. — Вэй Усянь неотрывно смотрел на огонь. — Даже сейчас. Веришь? — Лань Ванцзи застыл, чтобы не показать смятения. — Поэтому я лучше всех понимаю, что не все Вэни достойны смерти. Не все Вэни — чудовища! А я не могу отличить. Не могу, — простонал он. — Эта война хуже всего. Когда со своими. — Вэй Усянь беспомощно закрыл глаза. Потер ладони, спрятал в них лицо. — Лань Чжань, иди ко мне. Сделай мне... больно и хорошо. Я так устал... — Не хочу. Не надо больно, — пробормотал Лань Ванцзи. — Ну тьма же вредит телу... — лукаво блеснул глаз Вэй Ина сквозь пальцы. — Твой долг помочь ближнему. Благородный господин Лань, вытрахай из меня тьму! — Ты опять еле держишься. Тебе станет хуже. А завтра опять бой. Вэй Усянь запрокинул голову, рассмеялся сухим шелестящим смехом. — Плевать. От меня все равно почти ничего не осталось. Одним прыжком он оказался рядом, провел по шее кончиками холодных пальцев. потом они скользнули на грудь, раздвигая одежды, коснулись соска, прошлись по животу. Вэй Ин еще ни разу не излился, принимая его, но всегда был чудовищно убедителен. Лань Ванцзи не знал, что происходит. Временами казалось, что для Вэй Ина всё это не больше чем наказание. Заслуженное, горько-сладкое. Хотелось бежать от такого Вэй Ина, спрятаться среди камней, отстроить Облачные Глубины, победить Вэнь Жоханя, но он не мог. Не мог лишить себя этой близости. И его тоже. — Сыграй мне, Лань Чжань! Над курганом потекла тихая песнь гуциня, и Вэй Ин начал медленный танец вокруг костра. Босой, неспешно роняя одежды. Хорошо, что Лань Ванцзи мог играть, не глядя на струны. Кровь неслась в жилах, напев набирал силу и ярость, Вэй Ин двигался все быстрее. Его кожа порозовела. Или это был отблеск заката? Губы открылись, волосы вихрем неслись вокруг сильного тела. — Лань Чжа-а-ань! — Он застыл, раскинув руки. — Иди ко мне. Его тело покрыто шрамами, кажется, он сегодня впервые видит его обнаженным при свете дня. — Вэй Ин... «Тебе хватит боли». Он не заметил, как подошел вплотную. Прижал к себе за бедра и плечи, поднял на руки. — Лань Чжань. Что ты творишь? Я же поборник тьмы. — Ты — это ты. Он постарался вспомнить все, о чем читал в той смущающей книжке. Руки скользили по теплому телу, а он мучительно думал, что можно использовать вместо смазки. Мыло щипало. Он сообразил это слишком поздно. Слюны не хватает — это он выяснил, когда брал Вэй Ина во второй раз. Масло у них только с перцем. Сперма. Он проследил языком шрамы на груди и животе. На бедре. Этот, кажется, от собак в детстве. Два на ребрах оставили солдаты Вэнь Чао. Почти вся жизнь записана на этом тонком теле. Пещера черепахи-губительницы. Пристань Лотоса. Луаньцзан. Война. Он спрашивал про тонкий прямой на животе, но Вэй Ин вечно отшучивался. Почему они так медленно заживают? Мысль мелькнула и пропала, потому что под пальцами напрягся длинный и ровный член. В книгах писали о ласках ртом. Сама мысль о них раньше была неприемлема, но сейчас им нужна была сперма. И очень хотелось почувствовать его во рту. Ощутить его вкус. Он был готов к отвращению, к тошноте, но их не было. Запах черных завитков в паху Вэй Усяня был завораживающе-приятным, а вкус... нет, важнее ощущение тугой горячей плоти во рту и звуки, которые издавал Вэй Усянь. Он попытался взять член как можно глубже, но с непривычки закашлялся и чуть сильнее сжал зубы. — Лань Чжа-ань! — раздалось над головой. — Мне в целом плевать на боль, но будь капельку нежнее с этим телом, ослабленным, оскверненным тьмой! — Он почувствовал сильные пальцы в своих волосах. — Вдруг я исправлюсь, а его нет? Захотелось куснуть его за самое дорогое, но Лань Ванцзи сдержался. В весенних играх он все еще чувствовал себя неуклюжим учеником. И очень старался. Сосал, втягивая щеки, сжимал губы, помогал себе языком. Он вспомнил уроки музыки для новичков и забывшись, пропел горлом детскую распевку. Вэй Ин выгнулся, застонал. Рот наполнился спермой со вкусом морской воды, и Лань Ванцзи осторожно сплюнул ее в ладонь. Видел бы его сейчас дядя. Аккуратно вылизал дочиста уже почти мягкий член, лизнул длинный шрам на животе Вэй Усяня. — Откуда у тебя этот шрам? — Тебе какая разница? — Вэй Усянь отвернулся и горько вздохнул, как старый нищий на рынке в Цайи, что повидал в этой жизни всё и глядит на мир с отрешенностью и высокомерием, достойным ланьских старейшин. — Вэй Ин. — Лань Чжань, не лезь в душу, а? Даже моя, изъеденная тьмой, имеет право на неприкосновенность. Лань Ванцзи не мог оторвать от него глаз. Он был прекрасен — раскрасневшийся, жилистый. Сильный. Над курганом горел закат, вдали над рекой перекликались гуси. Небо нависло над ними огромной перевернутой чашей, а они — словно две птицы, пойманные небожителями. Он потерся носом о живот Вэй Усяня и перебрался ему между ног. По очереди одной рукой развел пошире колени, обмакнул пальцы в лужицу спермы в ладони. Провел по ложбинке, нащупывая врата — припухшие по краям, цвета красной меди. Погружать туда пальцы было мучительно стыдно, пока Вэй Ин не издал полустон-полувздох. — Лань Чжань, какое бесстыдство. А-а-ах, Лань Чжань... и этими пальцами ты завтра будешь трогать струны и побеждать армии? Жар залил щеки. Как он так может? Как? Парой слов... он почувствовал, как уголок рта приподнимается словно против воли. А если повернуть руку? Как ты зазвучишь, Вэй Усянь? Где твои струны? Играть на живом инструменте было восхитительно горячо, и вскоре терпеть стало невозможно. Вэй Ин ерзал от нетерпения, его член подпрыгивал на животе. Лань Ванцзи быстро смазал себя остатками спермы и подхватил его под колени. Головка прижалась к вратам, но он медлил, пытаясь поймать взгляд серых отчаянных глаз. — Давай! — Вэй Усянь замотал головой. — Чего ты ждешь? — Не знаю. Пытаюсь продлить предвкушение. Парное совершенствование требует выдержки... — А-а-а-а... — Нетерпеливый пинок, движение бедрами, лодыжки скрестились на спине, и член скользнул в жаркую глубину. — Так лучше. Лань Чжань, ты не представляешь, какой это кайф. Ты заполняешь меня, словно... книгу весенними песнями. Утку фаршем. Двигайся, гуй тебя задери. Лань Чжань... ты такой... как уголь в жаровне. Как ворон в небе. Как... Эй, ты не начнешь двигаться, пока я не заткнусь? Какое коварство в лучшем из Ланей! Эй, мне не больно! Лань Чжань, Лань Чжань. Сперма сохнет! Все, я заткнулся. — Он закусил край ладони, поглядел в небо, потом сжал кулаки. — Эй!.. Ты что, злодей? Стоило мне по-настоящему захотеть... Темнейшие из заклинателей, хитрейшие из демонов не способны на такое коварство! Лань Ванцзи таял от наслаждения. Речи Вэй Ина вливались музыкой в уши, и он пропустил резкий толчок. Его перевернули на спину, от души приложив затылком об землю, и Вэй Ин начал двигаться. Сначала медленно, потом все быстрее, пот блестел на голой груди, волосы трепал ветер. Ци заструилась в общем потоке, Лань Ванцзи попробовал медитировать, но пальцы, жестко выкрутившие соски, выбросили его в реальность. И хорошо. Он ни за что бы не упустил такое зрелище. — Вэй Ин... А он танцевал. Тело двигалось, изгибалось. Сильные бедра сжимали бока, дыхание вырывалось из приоткрытых губ облачками тумана. Это не могло длиться долго. Лань Ванцзи вцепился в твердые ягодицы, резко дернул на себя и попытался замедлить бешеный ритм. — Гуй тебе в... яшмовые врата. — Серые глаза блеснули яростью. — Лежи, Лань Чжань. Не мешай. В этот раз я возьму своё. Надо отвлечься, чтобы все не закончилось, как всегда, слишком быстро. В темнеющем небе с тоскливым криком летел гусиный клин. Тело плавилось от наслаждения, пальцы на ногах подгибались, но если замедлить ток ци... Вэй Ин. Счастье мое. Радость... Вместо радости душа вдруг наполнилась тягучей тоской. «Вот вернемся с войны… Мы вернемся с войны... Мы вернемся?.. Кто вернется?.. Кто — мы?..» Мир распался на тысячи розовых лепестков, как облака в последних лучах заката. Вэй Усянь выплеснулся ему на грудь и упал, не заботясь о чистоте. Его дыхание замедлялось, кажется, он проваливался в сон. — Как хорошо... Лань Чжань, ты лучше прекраснейших дев Юньмэна и... — Вэй Ин, вернись со мной в Гусу! — перебил Лань Ванцзи. Надо успеть сказать, пока он слушает. Надо... — Лань Чжань, ты смешной. Облачных Глубин больше нет. И Пристани Лотоса. И меня почти не... — Вэй Ин. Но он уже спал. Или притворялся так искусно, что ток ци почти не ощущался под кожей. Спи, мое счастье. Спи, мое... горе? Мы вернемся с войны. Кто, мы? Из-за кургана раздался крик чаек, похожий на смех. *** Вторую неделю шел дождь. Размокли дороги и склады припасов, с деревьев текло. Палатки тоже промокли. Согреться получалось только у костра, и приходилось поворачиваться, чтобы хоть чуть-чуть просушиться. Цзян Яньли несла бессменную вахту на кухне, пока не слегла с простудой, и Цзян Чэн совсем пал духом. Даже война приостановилась: в мокрых ханьфу, с мокрыми волосами много не навоюешь. Правда, Сичэнь шепотом рассказал, что Не Минцзюэ воспользовался передышкой, чтобы послать лазутчиков по всему Цишаню. Одним из них был Вэй Усянь. Хотя Лань Ванцзи подозревал, что этот послал себя сам. Едва развиднелось, к Безночному городу вышел большой отряд под командованием Не Минцзюэ, а через день дошли слухи о том, что отряд полностью уничтожен. Вэй Усянь тем же вечером вернулся в лагерь — грязный, еще более оборванный и серый от усталости. Проведал сестру, поругался с Цзян Чэном и попытался тихо исчезнуть. Лань Ванцзи поймал его буквально за шиворот в узкой лощине в пяти ли от лагеря. По дну тек мутный ручей, тащил ветки и листья. Вэй Усянь оскальзывался, а временами проваливался почти по колено в размокшей земле. — Вэй Ин. Ты куда? Он обернулся и посмотрел отрешенно, как на почтовой станции в самом начале войны. — Тебе что за дело? — Вэй Ин! — Лань Чжань, отпусти. Мне надо. — Я пойду с тобой. Вэй Усянь обернулся с холодной улыбкой. — Лучше бы ты сидел в лагере, Лань Ванцзи. А то от тебя не отвяжешься. Теперь стало больно. Привычно больно. Вэй Ин... Лань Ванцзи подхватил его поперек живота и поставил на Бичэнь перед собой. Спрашивать о Суйбяне надоело. — Куда? — Туда, где погибли наши. Отмытое солнце прогрело распухшие трупы и воронов, у которых, похоже, от пережора не было сил взлететь. Вэни, свои валялись вперемешку, а над ущельем стоял нестерпимый смрад. — Они даже не похоронили своих... — прошептал Вэй Усянь. И поднял Чэньцин. Павшие воины вставали и строились в боевые формации, разбирали оружие, поднимали знамена. Вороны чистили перья на плечах командиров. — Тут нет Не Минцзюэ, — заметил Лань Ванцзи. — Да. Нет. Значит... — Он либо в плену, либо его тело зачем-то понадобилось Вэнь Жоханю. — Даже не буду думать, зачем. — Вэй Усянь прикусил ноготь, но его чуть не вырвало. — Лань Чжань, отнесешь меня до ближайшей деревни? Мне нужна лошадь. — Ты не отпустишь их? — Лань Ванцзи повел рукой на боевые порядки. — Рано. Они мне нужны. Наши получат шанс отомстить. Это поможет в посмертии. А Вэни... что ж. Лошадь, Лань Чжань. — Зачем? — Мне не нравится мысль о Не Минцзюэ в руках Вэнь Жоханя. Лань Ванцзи поднял его на меч, взлетел над ущельем, дождался, пока Вэй Усянь отправит мертвое войско маршем к Безночному городу, и отлетел подальше, к вершине отвесной скалы. Она продувалась ветрами, над ней кружились вороны — те, что смогли взлететь. — Ты туда не пойдешь. — Еще как пойду. — Вэй Усянь задрал подбородок. — Нет. Ты там сдохнешь ни за что. «Вежливость», — голос дяди в голове заглушила злость. — За своего генерала, Лань Чжань. Каждый солдат жаждет сдохнуть за своего генерала. — Да что с тобой? Что тебе Не Минцзюэ? Ты его даже не знал. Он может быть уже мертв! Вэй Усянь попытался взглянуть на солнце и прикрыл глаза. — Я не успел их спасти. Я даже не знал, что они попрутся на эту дурацкую вылазку... или куда там они шли! Думал, у меня еще есть пара дней, что сразу после дождя дороги непроходимы. Я виноват. — Ты дурак. — Слова слетели так просто, словно Лань Ванцзи всю жизнь разговаривал как простолюдин. — Думаешь, весь мир стоит на тебе? Идиот. Какой идиот. — Вэй Ин напрягся в его руках, и Лань Ванцзи отпустил его. — Совершенствующегося украшает скромность. Мы тебя плохо учили, если ты об этом забыл. И если каждый из нас глупо пойдет и умрет в одиночку, мы проиграем. — Лань Чжань... — Вэй Ин отвернулся. — Я все понимаю. Но знаешь... — Он обхватил себя руками, словно пытался согреться. — Наверное, мне просто так проще. Кто-то пьет, кто-то трахается, как мы с тобой. А иногда просто хочется сдохнуть. К тому же, здесь я и правда сам виноват, останься в лагере — они могли выжить. Лань Ванцзи вздохнул. — Ты бы не успел. По размокшим дорогам на лошади не проехать. В серых глазах на миг блеснуло отчаяние, но тут же сменилось азартом. — А? Да. И сейчас. — Он облизал губы, и Лань Ванцзи едва сдержался, чтобы не схватить его в объятия и не отпускать. Опасный демон, яркий, бешено притягательный, как... Вэй Усянь. Ветер рванул его волосы. — И сейчас. Рваться в Безночный город — самоубийство. — Пусть. — Он опять улыбнулся, как тогда, на мосту в Цайи: тот образ навечно впечатался в память. — Я все равно сдохну на этой войне. Уже почти сдох. Он резко свистнул, призвав стаю сытых воронов, и просто шагнул с обрыва. Вороны попытались его подхватить, но у них не хватало сил, их было слишком мало, они не смогли сбиться в плотную стаю, но Лань Ванцзи осознал все это потом — Бичэнь уже пикировал вниз. У самой земли удалось поймать конец алой ленты, другой рукой ухватить Вэй Усяня за шиворот. Скользкий безумец почти выпал из ханьфу, но падение замедлилось и перешло в перекат. Лань Ванцзи спрыгнул с меча прямо на Вэй Усяня, вдавливая его в сырую траву, в землю, мягкую, как тесто, в себя. Слов не осталось. Страх, дикий ужас потери сплавился с возбуждением, он рванул штаны Вэй Усяня вниз, до колен. Жажда немедленного обладания туманила разум. Развести ноги? Некогда. Он просто перевернул его на живот и вздернул за бедра вверх. Болезненно-жалкий укус в бледную ягодицу. И мысль о смазке. Которой нет. А Вэй Усянь хохотал, припав щекой к мокрой земле. — Кровь. Слюна. Слезы. Какой богатый выбор, Лань Чжань, ты не находишь? А, еще глина. Давай насухую. Может, мне полегчает. — Тебе будет больно. — Конечно, второй молодой господин Лань. Не жалейте этого самонадеянного идиота, идущего путем тьмы. Мы, отступники, любим погорячее. Праведникам не понять. Почему бы вам не дать мне то, что мне нужно? Наполни меня, Лань Чжань! Ты же хочешь! В рукаве была мазь от ожогов — на войне с Вэнями без нее никто не ходил. Безумие, но всё лучше, чем кровь или грязь. — Замолчи. — Нет. Не дождешься. Пока я жив, буду трепаться. Ай-ай-ай! Больно! Лань Чжань, что ты творишь? Какая жестокость! — Ты просил. — Я просил. Да. О да-а-а-а! Быстрее! Что же вы, Лани, такие степенные? Дай жару, Лань Чжань! Лань Ванцзи закусил губу. Тело, душа, сердце — требовали захватить, пометить, забрать себе, охранять, взять и не отпускать, но этот наглец выворачивался, как угорь, и каждый раз получалось, что все решает именно он. Он не заметил, как солнце заволокли тучи и опять начался мелкий дождь. По лицу Вэй Ина стекали капли. Захотелось слизнуть их. Соль. Слезы? От толчков он проскальзывал по мокрой траве и цеплялся за нее пальцами. Сначала молчал, стиснув зубы. Потом начал постанывать, потом кричать. Лань Ванцзи сжал его член. Так тебе. Подыхать вздумал. Теплый. Горячий. Живой. Сама жизнь. Они выплеснулись одновременно — кажется, в первый раз. А потом он просто свалился сверху, обнял Вэй Ина руками и ногами, чтобы не ускользнул. Слушал его дыхание. Шорох дождя. Сперма, грязь. Дождь. слезы. Он никогда не чувствовал себя таким чистым. — Вэй Ин? — Слова снова исчезли. — Ты же знаешь, что это ничего не меняет. — Это — нет. Но ты будешь нужен при штурме. — А? Да. Цзян Чэн же попрется туда. Ладно. — Ты сможешь встать? Вэй Ин пошевелился. Перевернулся в его руках. В глазах отразилась вся стылая грусть серого неба. — Не-а. Зато могу лечь. А ты — повторить. — Он раскинулся на траве, улыбаясь криво, болезненно-искренне. Обнял ногами, прижал покрепче к себе. — Ты будешь смеяться, Лань Чжань. Но мне кажется, я еще есть. *** После победы Вэй Ин исчез. Его искал Цзян Чэн — громко ругаясь, Цзян Яньли — отмахиваясь от назойливых Цзиней. Спасенный из плена Не Минцзюэ, чтобы вломить за самоволку. Даже Сичэнь спрашивал пару раз. Но после битвы в Безночном городе, когда Вэй Усянь почти сутки просто стоял посреди хаоса в вихре тьмы, а мелодия его флейты звала и оплакивала живых и мертвых, его никто не видел. Откуда только силы взялись? Под конец было решительно непонятно, как в его изможденном теле еще теплится жизнь. И почему, кроме Лань Ванцзи, этого никто не видит. Он устал злиться. «Как можно быть таким безответственным?» «Легко. Для него — как дышать». И ждал ночи, чтобы попробовать отыскать его по свету костра. Он знал, что это будет не просто. Догорали руины города, в окрестных лесах прятались беженцы, и несмотря на усилия Цзиней, переловить их всех не получалось. Впрочем, за время их странных встреч он хорошо изучил привычки Вэй Ина и первым делом проверит прибрежные скалы. Сегодня тот сидел без огня, у самой кромки воды. Мелкие волны плескались у его ног. Лань Ванцзи нашел его по стае воронов, круживших над неприметной излучиной. Подошел, не скрываясь, набрал веток и развел костер, потом молча сел, привалившись спиной к теплой спине. — Я думал, ты будешь праздновать. Вэй Ин чуть расслабился, оперся о его спину. — Не буду. Устал. Свали, Лань Чжань, а? — Нет. Костер затрещал, одна из веток сломалась, выбросив сноп искр. Лань Ванцзи запрокинул голову и успел заметить мелькнувшую в небе летучую мышь. Странная, несуразная, не такая, как следует. Летает ночами. Возможно, пьет кровь. И теплая и пушистая, если поймать. — Что тебе надо? Снова будешь орать про праведный путь? Что сила не стоит того, чтобы жертвовать... как ты там пафосно заявлял? Человечностью? — Вэй Ин тихо рассмеялся, а Лань Ванцзи промолчал. Слишком больно было от его слов. А он продолжал, наконец отвечая на старый упрек: — Среди трупов на Луаньцзан была книга. Сгнивший свиток без конца и начала. Что-то старое и не отсюда — о пути воина. О том, как однажды ты понимаешь, что встал на него, и уже не сможешь сойти. Тело, душа, силы... такие мелочи. Жизнь — фигня цена. Когда у тебя на руках умирает тот, кто дорог... Тело еще живое, а его уже нет. Совсем нет. А ты один. И только путь под ногами. — Вэй Ин откинул голову ему на плечо и легко закончил: — Вот как-то так. Лес тревожно зашумел от порыва ветра. — Но ведь все кончилось? — Лань Ванцзи поднял руку и пропустил пальцы сквозь волосы Вэй Усяня. Поднес прядь к губам. — Ты победил и можешь вернуться? Вэй Ин молчал. Ветер притих, в тишине надрывно звенел кузнечик. Ему отозвался второй, третий. — Я... и моя мертвая армия. Даже если их всех упокоить и развеять прах, они всюду пойдут за мной. — Он бросил ветку в костер. — Знаешь, у меня есть... то есть, наверное, уже были... друзья среди Вэней. Наверное, сегодня я убивал их друзей. Родных. А может, и их самих. Кто разберет в этой давке? Я так привык убивать — целыми армиями. Целыми городами. — Он подошел к костру и протянул руки, пытаясь согреться. Пальцы дрожали. — Ты мной гордишься, Лань Чжань? Цзян Чэн вот гордится. Он не успел придумать ответ, а Вэй Усянь уже встал и направился в лес. — Вэй Ин! — Он догнал и схватил его за руку. — Пойдем со мной в Гусу! Тот согнулся от смеха. — Лань Чжань, ты не меняешься! Ты так прекрасно, божественно неизменен, что... сердце радуется при виде тебя! Ноги его не держали, и Лань Ванцзи поднял его на руки. Понес обратно к костру. — Вернись на праведный путь, еще можно спасти твою душу... Вэй Ин уже икал от смеха. — Пофиг, Лань Чжань. Кого волнует душа? А тело, похоже, еще на что-то годится. — Его смех раскатился по заросшей низине россыпью колокольчиков, и Лань Ванцзи, сглотнув ком в горле, сильнее прижал его к себе. — Лань Чжань, пошли купаться? Над рекой плыл туман, грустно кричала какая-то птица. Из-за леса вставала луна, как фонарь пьяного стражника в Цайи. Как лик небожителя, что от скуки подглядывает за людьми. Вода была странно теплой. А Вэй Ин мягким, расслабленным, как спящий на солнце кролик. Лань Ванцзи — когда нагота перестала его смущать? — плыл за ним через реку, до кустов ивы на том берегу. И назад. На середине реки течения почти не было, и Вэй Усянь лег на воду. Закрыл глаза. Тело искрилось на лунной дорожке. Вокруг струились волосы. Вдруг он выдохнул и стал медленно погружаться. Лицо под водой исказили тени, превратив его в злую нечисть. Почему он не всплывает? Внизу течение было быстрее и уже волокло его прочь. — Вэй Ин! Лань Ванцзи нырнул, схватил его за волосы и потащил к берегу. Вынес на руках, обтер своим нижним ханьфу, уложил на ворох одежды, попытался согреть. Их обоих била дрожь. От холода, от нового страха потери. Он отказывался верить, что Вэй Ин мог вот так умереть, но не мог выпустить его из объятий. — Что ты... — вырвалось слишком яростно, и поцелуй был похож на укус. Он терзал его рот, словно хотел наказать за пережитый ужас. Руки блуждали по телу, гладили грудь, живот. — Ты меня так напугал... — Шея пахла водой и тиной, и он попытался слизать этот гиблый вкус. Плечи. Ямка между ключиц. Вэй Усянь был вкусным даже такой. Безжизненный. Безразличный. — Вэй Ин! На него смотрели тусклые глаза. Свет луны делал их серебряными и пустыми. Ведь это же свет луны? Раньше он отвечал. Хватался за его плечи. Раздвигал ноги. — Вэй Ин? — Не хочу. — Его взгляд был прикован к луне, руки раскинуты ладонями вверх. — Больше не помогает. Сначала было так хорошо... а потом... все равно пусто. Он все сильнее дрожал, и захотелось прикрыть его собой. Согреть. Гладить по волосам. Тереться щекой, всем телом. И тело под ним начало отзываться. — Тебе не тяжело? Его дрожь спадала, и Лань Ванцзи все сильнее вжимался, терся о напряженный член Вэй Усяня. В его глазах все так же сияла луна, и вдруг захотелось попробовать прежде запретного. «Остерегайтесь проявлять любопытство», — говорил дядя. «Сначала было так хорошо», — сказал Вэй Усянь. Не «больно», а «хорошо». Как — хорошо? Что он пропустил? Он вспомнил, как Вэй Усянь извивался под ним, требуя больше, сильнее. Выстанывал и орал его имя. Хотелось попробовать. К тому же, меняться — это же справедливо? — Вэй Ин, хочешь сам? — Пофиг. — Лунный свет дрогнул в глазах, и Вэй Усянь выгнулся, чтобы прижаться сильнее. — Ладно. Лань Ванцзи нашарил в рукаве мазь, привстал и прогнулся, легко дотягиваясь до медных врат. Он никогда раньше не трогал себя — там. Он вообще не пробовал себя трогать, хотя знал, разумеется, что приглашенные ученики это делают. Мог догадаться хотя бы по той книге о луне и ветре**, что подсунул ему Вэй Усянь. Тогда в библиотеке он был готов умереть от смущения. Теперь его ничего не смущало. То есть, конечно, было немного стыдно, и уши пылали, и было неловко смотреть Вэй Усяню в глаза, но это не повод лишать себя — этого. Трусость недостойна совершенствующегося. Один раз решившись, он привычно отбросил сомнения. Все это делают? Именно так? Нет, не все. Но Вэй Ин это делал. От первого прикосновения мурашки пронеслись по телу. Это было так… неожиданно сладко. Яйца поджались. Член словно еще затвердел. Погладить края врат, нажать, попытаться раздвинуть стенки. Добавить мази. Палец скользнул внутрь. Непривычно. Жарко. Запретно. И хочется большего. Чтобы пропихнуть второй палец, пришлось постараться. Стало немного больно — пренебрежимо, как мышцы после тренировки. Вэй Ин говорил о растяжке. Расслабиться. Так странно и сладко. И очень туго. Еще. Он двигал пальцами, растягивал, разминал. Чем дальше, тем нестерпимее хотелось принять больше и глубже, пальцы не доставали. Их было мало. Он краем глаза заметил, что Вэй Усянь во все глаза за ним наблюдает. Рот приоткрыт, дышит часто и хрипло. — Вэй Ин... — прошептал он. — Хочешь сам? — Давай ты. — И взмах рукой вдоль распростертого тела. Теперь лунный свет в его глазах мерцал предвкушением. Лань Ванцзи привстал на коленях и попытался впустить в себя скользкий от смазки член. Длинный, ровный. Чуть меньше его собственного, но такой красивый. Он помнил его на вкус. И сейчас жалел, что не попробовал снова. Головка у врат ощущалась теплой, гладкой, огромной. Он слегка подался вниз. Потом сильнее. Вспомнил об их первом разе, резко сел до конца — и пришла боль. Это было слишком больно. Неправильно. — Вэй Ин... «Тебе было так же больно?» Он же смеялся. Всегда смеялся. Но не сейчас. Сейчас смотрел с беспокойством и не давал двигаться, до синяков вцепившись в бедра. Боль сменилась жжением, член почти опал, но появилась злость. Как он мог? Как они могли? Вэй Ин терпел? Зачем? В нелепой попытке хоть как-то наказать себя за то, что не видел дальше своего носа, не почувствовал чужой боли, он привстал и опять опустился на член. Резко, как тогда, в ручье с Вэй Ином. И сжал зубы, чтобы не застонать. В боях и на тренировках бывало больнее. Но там была не любовь. — Лань Чжань, — голос Вэй Ина звучал встревоженно, — ты охренел? Надо же осторожно! — Он заслужил эту боль. А Вэй Ин уже гладил его по лицу и плечам. — Тихо. Подожди. Привыкни. Я знаю, о чем говорю! — Теперь его голос звучал сердито. — Какой же ты идиот. Лань Чжа-а-ань... — Он потерся щекой о его грудь. Лань Ванцзи взял его руку, поцеловал ладонь. Спрашивать, было ли ему больно в их первый раз, — глупо. Хотелось плакать, но не от боли, от горькой нежности. И собственной глупости. А потом он наконец ощутил Вэй Усяня в себе. Это было так... полно. По телу сквозь нижний даньтянь мерцающей патокой тек сладкий жар. Лучше, чем аромат драгоценного чая. Лучше, чем поцелуй. Он попробовал улыбнуться. В глазах Вэй Усяня вспыхнул темный восторг. И лукавство. — Теперь можешь двигаться. Вдруг тебе понравится так же, как мне? — Он тихо хихикнул. — Чувствуешь? Попробуй по-разному, там есть одно место... Лань Ванцзи уже почти не слушал. Нет, совсем не слушать Вэй Усяня он не мог никогда, но ощущения перебивали голос. Тело горело, с каждым толчком искры простреливали вдоль позвоночника, тело покрылось мурашками. Ци все быстрее текла по меридианам, в ней будто сплавились пламя и лед. Да, он нашел это место и каждый раз, опускаясь, старался его задеть. Да-а-а-а. Вэй Ин знает толк в наслаждении. Только бы это длилось. Еще... Снова чувствовать его в себе. Как он скользит. Стиснуть мышцами, не привыкшими к такой работе. Мокрые пряди упали на грудь, лента сбилась, и он выпутал ее из волос, намотал на запястье Вэй Ину. Тот раскраснелся и тихо постанывал в такт его движениям. Такой красивый. Такой... — Лань Чжань, ты хочешь меня связать? Кажется, сейчас у тебя другая роль. — Он снова хихикнул, но смешок перешел в громкий стон. — Да-а-а, быстрее, Лань Чжань, давай! Ему не хотелось, чтобы это закончилось слишком быстро. Не хотелось, чтобы это вообще кончалось, но Вэй Ин попросил, и он не мог ослушаться. Задвигался быстро, мощно. Глядя в глаза, почерневшие от желания. Отчаянно, изо всех сил пытаясь поймать ускользавшее наслаждение. Еще чуть-чуть. Сильные пальцы на члене, последний толчок и — всё. Кажется, он застонал. Неподобающий звук... Кого сейчас это волнует? Стон перешел в рычание, и он в изнеможении рухнул на грудь Вэй Усяня. Торчащие ребра, шрамы, соски, которые так вкусно лизать. Только не сейчас, надо дать ему отдышаться. И самому. Тоже. Так лежать можно всю жизнь, вот только Вэй Ин попытался вдохнуть и пошевелился. — Тяжелый. Слезай. Сзади щипало. Член Вэй Усяня выскользнул из него, и стало пусто и холодно. А еще липко. Вытереться или опять в реку? Потом. Сейчас не было сил оторваться от этой теплой груди. Вэй Ин. Счастье. Он гладил его по волосам, накручивал пряди на пальцы. Кузнечики надрывались, в их нестройный хор вплелась песня кукушки. Он начал считать. Раз-два-три — перерыв. Еще три. Потом четыре. Ни разу не прокричала даже пяти раз подряд. Туман поднялся, пошел клочьями, запутался в ветках недальнего леса. На траве в лунном свете блестела роса. Сколько они так лежали? Луна почти коснулась гор. Скоро рассвет. — Вэй Ин, пойдешь со мной в Гусу? Тот помотал головой: — Глупо и непрактично. — Он повернулся на бок, положил голову на руку и посмотрел ему прямо в лицо. — Юньмэн Цзян сейчас слабее котенка, я нужен Цзян Чэну. Бросить его сейчас будет предательством. — Ты вернешься на путь меча? — Лань Чжань! — Он коротко хохотнул. — Ты меня задолбал. Юньмэн Цзян сейчас слабее всех и, если что, станет легкой добычей. Я не могу отказаться от силы. А если ты будешь настаивать, я тебя укушу. — Он шутя сжал зубы у него на груди, чуть ниже ключицы. Было приятно. И грустно. Лань Ванцзи промолчал. Глупо было надеяться, что Вэй Ин подтвердит боевое братство. Он сам смутно вспомнил о чем-то таком после укуса в пещере. Потом, ужасаясь своей несдержанности, перерыл библиотеку в Цинхэ и нашел описание древнего ритуала. Клятва укушенной руки: смешать кровь в бою, вкусить крови. Тогда это знание позволило отпустить стыд. А сейчас... Вэй Ин не знает? Издевается, как всегда? Или... пытается показать, что их неправильных жарких ночей больше не будет? Если бы он мог задать этот вопрос. Вкус победы вдруг оказался не слишком сладок. *** В пещере назойливо капало с потолка. Осветительный талисман еле теплился — Лань Ванцзи было жалко тратить на него силы. Он не понимал, как еще может двигаться. Раны болели, ци кончилась еще на подлете, когда он вынес Вэй Ина из Безночного города и на остатках даже не гордости, а, наверное, жизни дотянул до северных гор. За спиной были ненависть, боль и смерть. Здесь — только боль, но смерти он не допустит. Ни за что. Духовные силы возвращались по капле, и он все до капли отдавал Вэй Усяню. А когда силы кончались, принимался тихонько петь. Иногда «Вансянь». Чаще колыбельную, что пела мать. Он думал, что забыл ее. Он ошибался не только в этом. Вэй Ин зашевелился и застонал. Несмотря на вливание сил, лучше ему не становилось, раны всё не затягивались. В самом начале Лань Ванцзи их промыл и перевязал, разорвав на бинты нижнее одеяние. А сейчас у Вэй Ина начался жар. Он метался, что-то шептал. Звал шицзе. Звал Вэнь Цин. Духовные силы утекали в него, как в песок. В теле клубилась тьма, Лань Ванцзи не чувствовал в нем ни капли светлой ци. Слезы кончились, когда забрезжил рассвет. Оказывается, пещера была совсем не глубокой, их смогут легко найти. Потом он пытался придумать, где спрятать Вэй Ина. Когда восстановятся силы, он унесет его в Дунъин или на восток, так далеко, чтобы в кланах даже не слышали о таких местах. Он бормотал это вслух... о чем только не болтал. Впервые нашел слова, чтобы рассказать о своих неправильных чувствах. Таких драгоценных. Потом начал думать, как очистить Вэй Ина от тьмы. Как уговорить упрямца? Может, сейчас, когда у него ничего не осталось? Какая подлая мысль. Вэй Ин приподнял голову, и Лань Ванцзи прижал флягу к потрескавшимся губам. Лохматая голова всю ночь лежала у него на плече, а сам он полулежал на нем. Чтобы не замерз, говорил он себе. Чтобы схватить и не отпускать. — Вэй Ин, ты все еще можешь вернуться на праведный путь. Тот мотнул головой. Губы чуть приоткрылись. — Поздно. — Пойдем со мной... «Туда, где никто не найдет…» — Не всралось. Проваливай. — Нет. — Все, что он говорил, звучало ломко и пусто, как мир без Вэй Ина. — Гусу — не место для монстров. Он вспомнил мать. Историю про убийство. Сказать, как он неправ? — Вэй Ин не монстр. Вэй Ин мой. — Он покрепче прижал его к себе, поцеловал в висок. — Не парься, Лань Чжань. Это уже не поможет. — Слова падали мерно и равнодушно, как капли в глубине пещеры. И Лань Ванцзи впервые стало по-настоящему жутко. Вэй Усянь не должен быть — таким. Он всегда был живее жизни. Лань Ванцзи впился поцелуем в потрескавшиеся губы, но его в первый раз оттолкнули. В руках Вэй Усяня почти не осталось силы, но толчок был безусловным отказом. — И это тоже. — Вэй Ин... ты... — Что-то тяжелое, наверное, свинцовый ком, что раньше был в горле, с размаху упало в живот, и захотелось сжаться в комок. Как же... он же... На войне, когда было особенно плохо, их спасало только это. — Помнишь ручей? И курган? И... луг под Безночным городом? — Ха-ха-ха-ха... — Вэй Усянь потянулся было к его щеке, но уронил руку. И отвернулся. — Не-а, не помню. Ручей, курган... скажи еще — солнце... — Он зажмурился. В уголках глаз показались слезы. — У меня хреновая память. У него усилился жар. Он распахнул ханьфу на груди, попытался сползти на холодные камни. Лань Ванцзи подхватил его, на секунду прижал к себе и осторожно устроил на ровном полу. — Вэй Ин. Потерпи. — Вода кончилась, лекарства тоже. Надо проверить, может, в углу, где течет вода, набралось, чтобы ему напиться. — Вот, выпей. — Вода была мутной и пахла известняком. — Командуешь... Выпей... а, гуй с тобой, ладно. Вина бы. Ты знал, что у вас в Гусу делают лучшие вина? — Да. От тебя. Пойдем со мной в Гусу ? — Ты задолбал. Нафиг мне это надо? Мы даже не друзья. Ты-мне-ни-кто... хрен с горы. — Он это почти пропел. Потом задумался, и Лань Ванцзи удалось осторожно его напоить. — С горы отшельников... нет, водопадов... А я — с горы мертвецов. Наши горы никогда не сойдутся. — Он отбросил от себя руку. — Лань Чжань, это уже смешно. Все тлен и тьма. Шел бы ты... к себе в Гусу. — Нет. — Да! И вообще, ради кого ты стараешься? Ты будешь смеяться, Лань Чжань. Но ты был прав. Про тьму, тело, душу. Меня уже нет. — Есть. — «Я сделаю что угодно, только будь». — Свали. — Нет. — Да. — Нет! Пружина отчаяния свилась в груди разъяренной коброй, и бой со старейшинами принес облегчение, как снег на горящий лоб. Гуцинь радостно пел песнь разрушения. Песнь пути воина. «Когда у тебя на руках умирает тот, кто дорог... Тело еще живое, а его уже нет. Совсем нет. А ты один. И только путь под ногами». Стая воронов взвилась вслед за теми, кто выбрал бегство. Старейшины, как им и положено, проявили благоразумие. Лань Ванцзи огляделся. Вокруг не осталось тел, можно надеяться, что никто не умер. И не почувствовал ни радости, ни покоя. Вэй Ин метался в жару, кланы готовили штурм, дома ждала расплата. А он застыл, как каменный столб на распутье. Вэй Ин жив, и это главное. У них есть время. У них еще будет время. Все время мира. Под яростный птичий крик он шагнул в пещеру. Пригнулся, чтобы не удариться головой. И слизнул с губ горечь крови старейшин. Вкус мертвых воронов.