Еë прозвали Медведицей...

Войдя в комнату, Вильгельм обнаружил товарища за столом. Есаков был красный как рак и пряча лицо склонился над какой-то кучкой бумажек на столе. - Сема, Горчаков мне всё рассказал. Поэтому я здесь. - Да... Я попросил его позвать тебя. Прости, я... Должен был раньше... - Да полно, cher... - Тебе, вероятно, лучше сесть... - Нет, я постою... Тогда Семён сам встал навстречу своему возлюбленному. Он подошёл ближе, но стал как-то очень жалко: опустил глаза и понурил голову. Виля с ужасом понял - у товарища любовь тоже первая. - Замечу сразу - виниться тебе передо мной не в чем. Ты ведь ничего плохого не сделал. И раз мы можем обойтись без обвинений, то спокойно выслушаем друг друга... Сёма продолжил молчать, даже глаз не поднял. - Семушка? - Я сочинил тебе признание - слова едва можно было расслушать. - Да? - Вильгельм всё меньше понимал что надобно сказать, но чувствовал, что, как старший, должен сохранять спокойствие. - Но теперь оно ни к чему. Так что скажу просто, как есть. Я люблю тебя, Вильгельм. Люблю так, как никогда и никого. Выходит, надо мной не зря смеялись... Мне в самом деле было мало нужды до девичьих прелестей. Потому что всё время я только тебя любил. - Всё время?! - Да. И ты очень скверно сделал, что говорил мне о своих замыслах... - Да Бог с тобой! Обычное малодушие. Я бы в жизни на себя рук не наложил - я порядочный лютеранин! Но ты же знаешь... Мне тогда очень тяжко было. - Я видел. - И не заступился? Ведь, раз любил... А впрочем... Что ты один бы против них всех сделал? - Вильгельм понимающе улыбнулся. - Нет, Виля, я не потому что один! - вдруг жутко заволновался и горячо зашептал Есаков - Да кто они чтоб их бояться? Чего стоят их слова?! Я бы им в лицо всем высказал, что они все вместе твоего перста не стоят! Но только нужно ли это тебе было? Не обидел бы я тебя своим заступничеством? - В самом деле... - Вильгельм задумался - Тогда благодарю тебя, что не вступился... - Но у меня так за тебя щемило сердце. И когда тебя в игру не брали, и когда стихи высмеивали, и когда Смола да Олосенька... - Нечего об них, братец, поминать... - Ну пусть, только знай - Сёма наконец осмелился поднять глаза на обожаемого Вилю, а подняв сильно покраснел - Я стихи твои ценю не только... Словом... Ты хороший поэт, стихи твои правда что не хуже дельвиговых. Тебя ждёт великий путь и я искренне желаю тебе обресть счастье - даже если и без меня. Ведь если ли выгода в том, чтобы топать ногами от того, что другие без тебя счастливы? Сердце Вильгельма похолодело. Точно что-то страшное заключалось в этих словах. - Я тебе тоже желаю прожить счастливую жизнь, Есаков. - Спасибо, Вильгельм. Но обо мне не беспокойся. Между нами всё останется по-прежнему... - То есть, ты будешь помогать мне с уроками? - Конечно, если позволишь... И не бойся, в бане больше на тебя так глядеть не буду... - А ты разве глядел? Я ничего такого не заметил... - Так ты ничего и не заметил! - бедняжка краснел всё сильнее - Я сначала не понимал что со мною происходит, а когда понял... Верить не хотел. - Мне жаль, братец, что я не могу ответить тебе взаимностью. Но ты должен понять, что у нас всё по-настоящему... И ты свою любовь ещё найдёшь. - Не знаю, братец, не знаю... Только ты не говори о сём никому... Сам понимаешь, это только наше дело... - Пушкину точно не скажу, можешь быть покоен. Да и вообще никому, а Горчаков не скажет... - Ему ты скажи всё как есть, и то если спросит. - Он спросит - Вильгельм усмехнулся - Но насколько я знаю, ему верить можно. Это Обезьяна никак чтоб удержать в себе не умеет... - Справедливо. Я даже удивляюсь как ты ему поверил... А, впрочем, за твою наивность я тебя и полюбил... - Ты меня зовёшь наивным? - Понимаю твою иронию, но не мог я иначе. Я иногда хотел признаться, но боялся что ты никогда больше на меня даже не взглянешь... Ведь я так и таял каждый раз, как ты мне улыбался. Тут слёзы, которые до того Есаков успешно скрывал, всё же прорвались и мальчик кинулся Виле на грудь. - Ну-ну, полно... Всё пройдёт - Вильгельм крепко обнял товарища. - Да не пройдёт это... Ты не можешь... Не можешь знать что я чувствую - Сёма поднял на друга красные от слёз глаза. - От чего же? Ты чувствуешь разочарование, ты убеждён что никому и никогда больше не будешь нужен, завидуешь всем у кого любовь взаимна... - Так значит это не первая твоя влюблённость? Ты всем наврал? - Да для чего бы мне врать? Не так уж сложно понять человека человеку. Мне легко разве было услышать, что родной отец меня не любит... - Он в самом деле так сказал? - Да. И я благодарен ему за то что он сие признал - при всех его пороках он оказался честным человеком. - Нет, это уже как-то... Не знаю... - У тебя есть отец? Ну, то есть, он жив? - Жив и здоров милостью Божией... - Ну раз ты так о нём говоришь, то дай ему Бог долгих лет. Верно он тебя очень любит... - Любит, как и подобает любить родителям своих детей. - Ты единственный сын? - Нет, были у меня ещё два брата, да до года умерли... - Вот в том и дело. А у моего отца вся любовь на старшего Феденьку ушла, чтоб ему легко в аду икалось... - Теперь я всё понял. Ты благодарен за то, что не считал себя заслуженно нелюбимым? - Да, хоть и тяжко было видеть что вокруг все своих деток любят. И кормилица моя, и сенные девушки... Люди всех сословий от чего-то любят детей, а мои родители выбирают кого любить. А как подрос - узнал, что это сплошь да рядом и совсем успокоился. - Да, невеселое отрочество... - Не говори! Я хоть и рождён был, видно, в понедельник, но детство оно есть детство. Я и до сих пор вспоминаю наш домик... Ведь я рождён, ты знаешь, в Петербурге, но сколько себя помню жил в Авенурме. Это в Лифляндской губернии... - А как же ты говорил, что тебе некуда вернуться? Продали дом? - Продали - Виля усмехнулся - Он нам и не принадлежал. Царь у нас, оказывается, как Господь-Бог - вчера дал, сегодня назад взял. Сегодня папенька уважаемый человек, управляющий, хоть капитала не имеет, да зато домик и землица есть. А только он скончался, к маман некие люди пришли и объяснили, что так мол и так, домик и землица, выданные «в пожизненное пользование», не ваши, так что очистите от своего присутствия и домик, и землицу, будьте так любезны. И вот у деток больше ни домика, ни землицы нет. А впрочем... Прости, что я на тебя это взваливаю... - Ничего-ничего, Вильгельм, я же всё понимаю - встрепенулся Есаков - Я же сам о том спросил. Я именно что-то в этом роде и думал... - Ты только не думай, что я об этом заговорил от зависти, чтобы в тебе жалость возбудить... - И не думал! И теперь не думаю, зная твою гордость. У тебя просто до сих пор душа болит от тоски по дому и несправедливости... - И не думаешь, что я у тебя помощи или заступничества выпрашиваю? - Ах, ну это совсем вздор! Мы просто друзья от того и можем доверить друг другу многое... - Сёма утер глаза рукавом. - Не три глазки, лучше умойся. Давай я тебе помогу? - Не нужно, я сам - Есаков подошёл к умывальному столику, засучил рукава и принялся за дело. - Ну давай хоть я тебе полотенце подам... А что это за скляночка? Духи? - Виля указал на маленький светлый пузырёк на умывальном столике. - Что? Это? Нет, это от прыщиков... У меня кожа как у борова - от жира прям лоснюсь. - Глупости говоришь - они у всех есть. Моего отца они так бесили - он грозился что собственноручно меня вымоет. Да и мыл! Но толку то - природу не вымоешь. Они и теперь иногда появляются... - Мда, твой папаша был большой оригинал. Оба посмеялись. Виля подал товарищу полотенце. - Я бы с радостью ещё с тобой побеседовал, но лучше бы нам спуститься вниз и как можно скорей. Часов у меня нет, но по-моему прогулка уже должна была кончиться. - Ты прав. Надеюсь Горчаков всё верно поймёт... - А наплевать как он поймёт. Сколько можно думать за других и трепетать перед их мнением? Мы ведь друзья? - Друзья. - Значит всё по-прежнему и стыдиться нечего. Идём? Как только они потихоньку вклинились в стой школьников, рядом оказался Горчаков. - Чтоб я ещё раз влез во что-то подобное! Вот и помогай людям. Вы там в ус не дуете, а я столько не врал с рождения. Пилецкий мне всю кровь выпил - пытался попытаться куда вы делись да почему в комнатах, Фоме тоже несладко пришлось. - Спасибо тебе, Франт. Я в долгу не останусь и помогу, как в сказке - когда больше всего нужно будет. - Ой, будет тебе! Поможет он, сказочник - Горчаков усмехнулся - Лучше расскажи чем вы там занимались... - Как вы любопытны, князь - Есаков хмыкнул. - Имею право полюбопытствовать, Сёмушка! Без меня ты бы так и ходил... - Ну теперь ходить не буду. Мы с Вилей обсудили всё и решили остаться друзьями... - Эх, а я то такую драму подозревал... - Ну, в жизни не всё как на театре. Кстати, о театре... Вы знали, что и Пилецкий сегодня в театр собрался? - Да ну?! - Ну! - Есаков зашептал - А всё из-за женитьбы. Он уже месяц женихом ходит и наконец навязался даму в театр сопровождать. Мне это Александр Петрович под большим секретом рассказал... - Это мне очень на руку - Вильгельм потёр руки и плутовато улыбнулся. - Ты тоже на свидание сегодня идёшь? - Пока не знаю. Я вчера записочку с Фомой отправил - сегодня ответ получу. - Удобно - Есаков улыбнулся - А на обед сегодня что? На обед была любимая уха Вильгельма. Он даже не сразу понял, что здорово проголодался от дневных треволнений. Затем был урок выздоровевшего де Будри, а потом снова прогулка. Побегав чуточку с мальчишками, Виля подошёл к Фоме и получил от него записочку. На сложенной вдвое бумажке было написано: «Приходите ночью. После полуночи. Крайнее окошко на втором этаже справа. Сможете забраться туда по клену - он прочный, даже я по нему без труда лазила. P. S: Не думала что я такая. Пощадите меня!» Кровь прилила к щекам Вильгельма и улыбка так и норовила растянуться на губах. Он поцеловал записочку сунул в карман. Оставшийся день им владело приятное томление и туманило разум предвкушение счастья. Но последние слова были ему непонятны. ««Такая» это какая? Точно она считает его совсем недалёким. Разве он способен осуждать любимую за доставленное ему блаженство? «Пощадите»? Да что он в самом деле может ей сделать и в чем она считает себя виноватой? В том что не жеманится и позволяет влюблённому Виле наслаждаться её обществом? «Нет, сударыня, тут виновный только я. И виноват я в том, что не предолжил вам до сих пор жениться... Позвольте, что за вздор я несу? То есть, кажется, она прекрасная девушка, но мы так мало знакомы. А разве это важно, если я её люблю? Я будто её с рождения знаю! Черт, надо бы поговорить с ней об этом. Хоть о родителях что-то разузнать. Кроме того что они есть... Да, Вильгельм Карлович, полно вам дурачиться. Надобно думать как жить после лицея и как в этой жизни будет себя чувствовать Алиса Андреевна... Алиса... Элис, Лиса, лесок, цветок... Черт, ну не о том же, не о том! Нужно вести себя как следует, а не как всегда. Господи, ну зачем вы полюбили такого шута горохового, мадемуазель Элис? Моя милая Элис...» Виля вдруг почувствовал что у него кружится голова. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Уже мерещились ему манящие глаза, нежные губки, лилейные плечи... Наконец наступила ночь. Многие, как и было решено, пошли в театр и даже Пилецкий в этот раз не уклонился от всеобщего веселья и надел нарядный бант в чёрную крапинку, очень ему не идущий. «Точно кто благоволит нашей встрече» - подумал Вильгельм, натягивая панталоны. Одевшись, он чуть взбил пальцами волосы надо лбом и потихоньку вышел в коридор. Надо сказать, что до этого он здорово поссорился с Пушкиным. Товарищ так рассвирепел, когда Вильгельм не только умолчал о том куда он пропал на прогулке, но даже и записку возлюбленной не показал, что обозвал друга болваном и объявил двухдневный бойкот. Проходя мимо Фомы Вилли улыбнулся и кивнул. Фома проводил его длинным заспанным взглядом. Он уже пообещал многим ребятам спустить все их шалости в обмен на слово всю неделю «вести себя тихонечко». Выбравшись на улицу известным всем мальчишкам путём, Виля со всех ног припустил к домику в саду. Ночь была лунная, так что всё было видно как днём. Дорожки и улица были мокры от дождя и совершенно пусты - всё спало. Перебравшись через забор, Виля сразу приметил открытое окошечко, приметил и клен, по которому забраться вверх было делом пустяковым. Сняв сюртучок и закрепив его на шее одной только пуговицей и подтянувшись на руках на первую ветку, он в два счёта достиг нужного окошка. Забравшись в комнату, он решил дать глазам привыкнуть к темноте и прислушаться. Лунный свет проникал в комнату, но только через окошко в которое он влез. К тому же, помехой свету ещё стал клён, ещё достаточно густой для середины осени. Это скорее всего была кладовая, так как пыли и хлама по углам было хоть отбавляй. Вот только девушки нигде не было видно. Неужели не пришла? Забыла или решила посмеяться? - Миленький, я здесь... Элис будто вышла из стены и Виля понял, от чего сразу её не заметил - на плечах девицы была чёрная, расписанная цветами шаль. Странно было видеть девочку во вдовьей шальке. Впрочем, без шали девочка бы точно давно замёрзла, ибо на ней была только длинная ночная рубашка. Бледное личико обрамляли распущенные волосы, а домашние мягкие туфельки были надеты на босые ножки. Виля быстро подошёл , едва не споткнувшись о какой-то мусор на полу, прикрыл глаза и поцеловал возлюбленную, едва сдерживая стон удовольствия. Он почувствовал, что кровь прилила к щекам, и что снизу вверх по телу будто прошла дрожь, свернувшись жарким клубком в животе. Руки сами опустились на спину девочки и потянули вниз шаль. - Нет-нет - отстранившись, она покрепче завернулась в шаль - Вы извините, я не одета... Дама бы услышала возню и... Потому я так. Виля умилённо улыбнулся, видя как румянец залил щёки девушки. - Не нужно стыдиться, ma cher. Я ничего не подумал худого. Меня только беспокоит то, что вы можете простудиться - тут, кажется, гуляет сквозняк. Накиньте мой сюртучок и погрейтесь - Виля расстегнул пуговицу - Или лучше я оберну им вам ножки! Сядьте назад, прошу вас - на полу холодно, а у вас только лёгкие туфельки. С этими словами, Виля принялся поудобнее устраивать любимую на подоконнике. Девушка была приятно поражена стремительностью поклонника, его заботой и деловитым тоном. Ни в одном романе она не видела, чтобы возлюбленный кутал ноги дамы сердца в свой сюртук. «Впрочем, такое ни один цензор не пропустит... Благородный муж вместо того чтобы метать бисер... Нет, немыслимо». - Ну вот, так вам будет тепло - Виля взглянул на девушку и присел рядом на подоконник. - Благодарю вас, Виля. Но вы не беспокойтесь - у меня ноги такие ледяные почти всегда. И руки тоже... - А от чего это? - Вот я и сама не знаю... - Ну вот теперь я всегда буду согревать вас - Виля поднес к губам прохладную ручку и стал целовать, постепенно поднимаясь поцелуями вверх. - Вы всё-таки не оставляете надежду снять с меня шаль? - Я только хочу приласкать тебя, миленькая... Виля сполз с подоконника и ласково обнял девушку. - Я не сделаю тебе ничего худого. Если тебе не понравятся мои ласки я тут же отстану... Но у меня сердце усмехается всякий раз как тебя вижу... Мне уже затруднительно просто глядеть... - Мы уже на «ты»... Ты только не говори никому о том что я тебе позволила... - Никому не скажу. Но ты напрасно боишься - не мне тебя судить - Виля стал поглаживать её по голове, точно убаюкивая ребёнка. - Я боюсь не того что меня осудят. Но раз уж всё так далеко зашло, то я не хочу быть уязвимой... Не хочу знать, что кто-то больше знает о моей любви чем я сама... - Хорошо, моя драгоценная. Позволишь? Черная шаль соскользнула с плеч девушки. Виля улыбнулся и принялся целовать бледные плечи. Он с восторгом чувствовал как в его объятиях девушка начинает дышать глубже и прижимается к его груди. - Дорогой, мне жалко смотреть на эту гимнастику - Алиса улыбнулась ему - Ты высок, а я махонькая, ещё и сижу. Позволишь мне сесть к себе на колени? Так тебе сподручнее будет. - Почту за счастье. Устроив девушку у себя на коленях, Виля начал чуть смелее целовать ей шейку и даже аккуратно ощупывать её талию. Щёчки Алисы окрасил румянец и она дёрнулась, когда любимый коснулся губами ключичной ямочки. Возможность прикоснуться к самому нежному местечку ограничивали лишь хлипкие тесёмочки сорочки, завязанные бантиком на груди. - Милая... Ты позволишь? - Виля взялся за хвостик бантика, почти уверенный в успехе. - Да... - шепнула она и спрятала лицо у него на плече. Вилли дёрнул бантик. - Какая ты миленькая - Вилли аккуратно стянул сорочку пониже и разглядывал нагие прелести, не торопясь касаться. - Да? - девушка невольно съёжилась от взгляда возлюбленного. - Да. Но ты дрожишь. Холодно? - Немножко. - Всё же лучше нам убраться от окна подальше. Вдруг ты... Тише! Они оба замолкли, ведь в коридоре достаточно близко и явственно раздался шелест платья, стук шагов и будто даже бормотание. Любовники затаив дыхание вглядывались в дверь, растворенную на целую пядь, не смея шевелиться. Дверь просто не закрывалась полностью, а значит не только они могли видеть что происходит за нею, но и ночной гость мог видеть их. Ночной же гость был одет во всё черное и его мрачное одеяние издавало тот тихий жутковатый шелест. Глаза Вильгельма давно привыкли к темноте и он увидел, что по коридору бродит старуха в шумящем траурном платье и чепце. Он плохо разглядел её лицо, но готов был поклясться, что волосы нежданной посетительницы были огненно-рыжими. Вилли перевёл взгляд на возлюбленную и прочёл в её взгляде ужас. Она не сделала ни одного движения, даже сдержала самый естественный порыв - прикрыть нагую грудь. Виля даже задумался о том дышит ли она. Старуха остановилась так, что лунный свет ясно очертил её профиль на фоне стены. «Ну а что мне с ними делать?!» - тихо молвила она по-французски и медленно поплыла к двери. Влюблённые притаили дыхание, но тревога была напрасна. Дернув дверь пару раз на себя и убедившись в невозможности закрыть, старуха пожала плечами и уплыла в глубь коридора, всё ещё что-то вопрошая в темноту. Когда шелест и шаги затихли, девушка глубоко вздохнула. - Ох, Господи... Я чуть не умерла от страха. - А кто была та дама? Привидение? - Ах, если бы, Виля. Это только наша классная дама, мадам Дане. Она родственница мадам Дезанж, учредившей пансион... Тётка, кажется... Она преподаёт фортепьяно, но она же здесь вместо кастелянши и сторожа. Она очень добрая и простая, не то что другие французы. Но у бедняжки очень плохая память, она плохо понимает по-русски и страдает сомнамбулизмом. - Так это она во сне ходит? - Ну конечно же во сне! Наяву она бы нас мигом сцапала. - И как часто у неё это бывает? - Да в последний год всё чаще... - Быть может это от того, что она убита горем? - О нет, по слухам она носит траур уже лет пятнадцать к ряду, так как поняла, что он невероятно ей идёт. Все цветные платья она отдала племяннице, то есть Дезанж, а сама нашила себе двенадцать чёрных. Я думаю, что она единственная из дам осталась в пансионе этой ночью... - А где же другие? - Кто-то поехал к родственникам, кто-то в театре, а Дезанж и ещё три дамы - на свидании с братом императора... - Да откуда же вам всё так доподлинно известно? - В свете ничего не скроешь, а мы хоть и заперты, но не в монастыре. Да и они не сильно то пытались скрыть - француженки. - И только мадам Дане никто на свидание не зовёт... - Ой, ей и с нами очень весело - тихонько смеясь отвечала Алиса - Она всё ещё ловко отплясывает мазурку. Даже лучше иных напомаженных щёголей... - Хотел бы и я танцевать как старая Дане, но я очень неуклюж... - Мне тоже не легко это даётся - не печалься! - Чтож, раз уж эта птица-феникс улетела... - Ты про парик? Да, это её будничный. Уверяю, что бальный ещё более... Оригинальный. - Вне всяких сомнений. Но нам бы лучше отойти от окна. Сквозняк может тебе навредить. К тому же, ты почти нагая... - Хорошо, отойдём. Присесть тут больше негде, но нам и так будет хорошо, да? - Мне с тобой везде будет хорошо. Свидание продолжалось. Виля самозабвенно целовал нагие перси девицы, но брат императора с тремя классными дамами всё не выходил у него из головы. - И эти женщины будут меня осуждать? - прошептала Элис, точно эхо его мыслей. - Скорее всего одними из первых. Надо же им обелить себя в собственных глазах и глазах общества. - А знаешь, Виля... А я их не сужу! А вдруг брат императора действительно так хорош, что к нему и втроём не грех съездить? Ну кому от этого худо будет? - Ваша мысль мне нравится. И вам, и им - одно удовольствие. Они будут добрее, а вам свободы больше. А что же там за пиеса, что и ваши и наши в театр толпой поскакали? - Кажется, комедия господина Княжнина... «Утешенная вдова» называется... - «Утешенная вдова» - а Дане с собой не взяли! - Хах, забавно... А зачем ты лижешь мне грудь, милый? - А тебе не нравится, душа моя? - Нет, это такое блаженство - любовь мужчины... Тут она склонилась к губам возлюбленного и Виля ещё сильнее ощутил любовный жар, который тихим юрким ужиком уже давно ползал по своему телу. Ему так нравились поцелуи, что он привык первым не отстраняться. Его так и подмывало умолить её на другие ласки, но и сейчас-то непросто удерживать желание, а что же будет когда?... - Такой ты ласковый - она отстранилась от него - Так хорошо с тобою. Но я чувствую, что пора бы нам расстаться... - Почему? - Да потому что завтра нам ещё учиться, а на дворе уж, чай, третий час... - Ах, ты, должно быть, права... Тогда прощай? - Прощай, дружочек. Всё было очень мило... И расставаться с тобою не хочется - Алиса склонила голову ему на плечо. - Мы завтра же встретимся в саду - не успеешь соскучиться - Виля поцеловал её в лоб - Надо вернуться к утру. - Погоди! Девушка побежала к окну, по пути завязывая на груди сорочку. Она взяла с подоконника какой-то маленький кусочек ткани. - Вот тебе на память мой платочек. Я сама расшивала его... - Благодарю тебя. Чудесный платочек - Вильгельм улыбнулся и спрятал платок в карман, стараясь не помять. - Иди, милый. Я буду ждать ваше письмо - тихий вздох и нежный поцелуй в лоб. - Но ты приходи завтра в три часа в сад. - Приду, если не заболею. И... У меня есть просьба. - Какая же? Для вас я что угодно... - Прекрасно! Найдите, если это в ваших силах, одного мальчика. Он пленил ум моей подруги... - Если вы просите меня об этом, он тоже лицеист? - Да-да, он был в церкви... - Позволите мне подумать ночь? Я пока не знаю что можно сделать. Она ведь не знает его имени? - Нет, но прекрасно помнит его черты. - Хорошо. Я сделаю всё что смогу. Завтра и займусь поисками. А вы хорошенько расспросите подружку как он выглядит. - Спасибо. Вы чудесный! Ой, ты... - Не всё равно ли? Обращайтесь как хотите. До свидания! Ловко слетев на землю с клёна и помахав на прощание рукою любимой, Виля припустил бегом к лицею. На полпути он остановился и достав из кармана маленький платочек с розовыми цветочками по краям, принялся разглядывать его. Затем поцеловал и аккуратно сложив назад в карман, продолжил путь. Он чувствовал, что жутко устал и завтра едва ли сможет весь день сидеть прямо и слушать. Но на устах его была счастливая улыбка, ему хотелось петь и летать. Но летать он не умел, или, как он сам думал, пока не научился, а петь было не к лицу, ведь приличные люди должны сдерживать себя, даже и наедине с природой. Даже если на них лишь умилённо глядит луна.