Она

Ветер в этот день был беспощаден. Он звенел в ушах, заглушая посторонние звуки, сносил шляпы с голов пробивающихся сквозь толпу людей, пробирал до самых костей. Люди посильнее кутались в свои пальто, утыкаясь носом в длинные воротники, угрюмо смотрели перед собой и скорее шли домой, чтобы спрятаться от непогоды. Город был наполнен жизнью. А ветер перебивал общий гомон голосов, унося их прочь, к холодному и беспокойному морю. Под действием серого неба, которое словно извалялось в грязи, волны нервно бились о скалы, омывали берег, уносили за собой всё больше в безмерную морскую пучину. День был вполне обычным, просто банальным. Чем еще может порадовать погода в конце ноября? Волосы развевались в разные стороны, хлестали по лицу, беспокойно бушевали на плечах. От былых кудрей ничего не осталось, теперь вся аккуратная прическа превратилась в нечто непонятное. Белое платье чуть выше колен продувалось насквозь. В дуэте с морем она смотрелась невероятно. Они оба словно посеревшие, но всё такие же рвущиеся жить дальше, оба не готовы были сдаваться. Море отчаянно билось о скалы, а она об остатки самообладания. Голыми ногами стоя на холодном, тоже посеревшем, песке, смотря вдаль, куда уходит горизонт, её голова была пуста. Платье, надетое так не по погоде, раздувалось в разные стороны, ходило ходуном. Холода она не чувствовала. Александр наблюдал за ней чуть издалека, лёжа на расстеленном пледе. Взгляд его был задумчив и спокоен, встревожен и бесстрастен. Казалось, он и вовсе ни о чём не думает. Его взгляд устремлён на неё. На тонкие длинные ноги, на острые угловатые локти, на пшеничного цвета волосы. Она была невероятна в своей неестественности. Его взгляд наполнен едва уловимой тоской, руки неосознанно нервно сжимают и разжимают кусок одеяла, сам он, как бы не старался держаться, всем своим видом показывает всю горечь, что таится внутри. Александр был уверен, что она его не видит, но знал, что точно чувствует. Всегда чувствовала. Каждый день с их первой встречи. Они пришли сюда ещё днём. Ветер тогда ещё был спокойным. Лежа на пустом берегу, на белом, тогда ещё не посеревшем, песке, они молчали, едва касаясь друг друга кончиками пальцев. Она часто теперь молчала, хоть раньше и могла болтать без умолку на все темы, что только появлялись в её светлой голове. Она любила этот мир так открыто и ясно, что, когда он предал её, осеклась и так и не нашлась, что сказать. В один момент все слова вылетели из головы, все мысли, всё, что можно только было произнести, любой звук, любое слово, вскрик отчаяния, всхлип тоскливости, всё это внезапно исчезло. Теперь она любит слушать Александра больше, чем говорить самой. Он читал ей здесь вслух, почти не видя строк, но стараясь не выдать ничего ни единым своим словом, ни единой дрогнувшей ноткой голоса. Она лежала у него на коленях, прикрыв глаза и внимательно вслушиваясь в его речь. Какой у него был голос… Невероятный. Тихий, томный, отдающий вибрацией по телу. Он всего-навсего читал вслух, а ей хотелось только одного: запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда: тихий шелест переворачиваемых страниц, сменяющаяся интонация между репликами, шершавые звуки бриза. Александр гладил её по плечу, и читал. Читал, чтобы не отвлечься на свои собственные мысли. О том, как же сильно теперь у неё выпирают ключицы и насколько острыми стали плечи. Зачем он полюбил её? Зачем выбрал этот путь? Александр не знал. Он цеплялся за слова как за спасительные соломинки, зная, что любой спасительный круг надломается, как надломилась его душа, и разум, и сердце: все они канут в небытие бездонной морской темноты. Она не издавала ни звука. На секунду он даже подумал, что она заснула. Но когда перестал вдруг читать, почувствовал, как тонкие пальцы едва ощутимо провели вдоль его запястья. Не спала. Он никогда так сильно не радовался этой мысли. А затем Александр сам себе ужаснулся. Его даже передернуло, он прикрыл на мгновение глаза, судорожно выдыхая. Вот что ему оставалось. Радоваться, что она не заснула. В тот же момент ветер вдруг начал набирать скорость и уже через считанные минуты страницы загибались, выскальзывали из-под пальцев, не давая прочесть ни единого слова. Она смотрела на него. Взгляд, давно поблекший для остальных, только для Александра оставался тёплым и нежным. Он любил и боялся, когда она так смотрела на него. Это значило, что что-то грызёт изнутри, выгрызает всё живое, точнее, все то оставшееся, что могло остаться от живого и не заражённого. Она смотрела на него так каждый раз: нежно, с неподдельной искренностью, с едва заметными слезинками в уголках глаз. Почти никогда ничего не говорила. Только очерчивала странные узоры у него на руке, что должно было что-то значить. Она так и не скажет что именно. Александр забудет как дышать, забудет, как делать вдох и выдох, имя свое забудет, когда она произнесёт самые отвратительные слова в его жизни. Он, всегда крепкий и непринуждённый при людях, иногда даже кажущийся легкомысленным и наглым, только с ней вдруг терял свою беспристрастность, снимая броню. Александр не хотел казаться героем. Нет на это времени. Обнимая её, стараясь согреть от пронизывающего ветра, он делает это со всей доступной ему аккуратностью. Уберечь. Спасти хотя бы от этого. Она готова. Она больше не боится. Она говорит это так спокойно и уверенно, что Александра пробирает до костей. Он бы предпочёл никогда этого не слышать, стереть из памяти эти фразы, забыть, что когда-либо они были кем-то произнесены. Он долго смотрит ей в потухшие глаза, словно пытается высмотреть там хоть йоту шутки, хоть йоту задора, но ведь сам прекрасно знает, что они давно перестали появляться у неё во взгляде. Чтобы не показывать боль, терзающую её физически изнутри, она выбрала пожертвовать своей извечной веселостью. Александр принял это. И тогда же понял, что она начинает сереть. Быстро и безостановочно. Необратимо. Александр сжимает челюсть, да так сильно, что в голову отдало. С хрустом и всей злостью, что в нём скопилась. Беспомощность и бесполезность. Неимение способности помочь. Даже забрать хоть толику её боли. Просто облегчить, уже не прекратить. Невозможно. Отвратительно. Она целовала его. Но это было не так. Она цеплялась за его губы так, словно это могло вытащить её из зыбучих песков. Словно это было единственным лекарством, которое способно помочь. Потому что ни одно из тех, что она внесла в свой обыденный рацион уже не помогало. Ей ничего не помогало. Все, что им оставалось — это проводить свои дни так. В серой Швеции, которая не могла согреть ни единым лучиком солнца, промерзать без верхней одежды на улице. Иногда, пока она не видит, выкуривать сигарету. Александр не любил курить. Он любил только её. И эта несправедливость заставляла его зажимать между зубами всё новую. Александр не слабак и не трус. Но впервые в жизни испугался. Не за себя. Пока она стояла к нему спиной, Александра словно вывернуло наружу. Он был искалечен. Он хотел помочь. Но вместо этого смотрел на её выступающие сквозь истончившуюся кожу кости, смотрел на её хрупкую фигуру в серости грубого неба. Готова. Готова. Готоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготоваготова. Готова его оставить. А она спросила, готов ли он? Боится ли он? Сможет ли он перенести отвратительное одиночество, пахнущее больничной койкой и обезболивающим? Сможет ли выдержать на себе эти отвратительные сочувствующие взгляды? Слёзы Рэйчел? Остекленевший взгляд Сэма, направленный в никуда? Готов ли он умереть сам? Он бы предпочел смерть. Он бы всё сделал, чтобы суметь забрать себе её недуги, её страдания. Тогда бы Александру стало бы легче. Он бы успокоился. Начал, наконец, спать. Она. Почему именно она. Почему? Александр прикрыл глаза, сделал рваный вдох через нос. Ответа у него не было. И никогда не найдётся. Хотелось завыть. И пусть он уже безмолвно делал это по ночам, когда прижимал к себе её спящее тело, когда выкурил свою первую сигарету, стоя у окна в больничном коридоре, ему было мало. Хотелось вопить. Так, чтобы голос сорвался, так, чтобы разорвалась глотка до мяса и крови. Чтобы заставить себя почувствовать. Одиночество. То, что ждёт его завтра или через неделю, через месяц или год. Вечное, обречённое на страдания и молчание, грубое, неприветливое, холодное. Засыпать в кровати вышло из привычки. Александр всё чаще спал в кресле в гостиной, свернувшись беззащитным комком ужаса и мук. Никто не мог ему помочь. Он сам не хотел. Когда она попала в больницу на два месяца, Александр едва не лишился рассудка. Зачем он полюбил её? Зачем открылся? Зачем позволил привести его сюда? В эту долину отчаяния и тишины? Александр не знает ещё, что вскоре море станет его единственным утешением. Разве все эти счастливые мгновения, которые позволили ему почувствовать себя настоящим, живым человеком этого стояли? Разве эти гордо вздёрнутые носы, нелепые обиды, шуточные ссоры должны были вообще происходить? Разве ради того, чтобы искать единственный взгляд среди сотни других, чтобы крепко держаться за руки, чтобы бессовестно целоваться у всех на глазах могли закрыть все эти страдания? Могли. Могли, но какой ценой. Ветер спутывал мысли. Она стояла у самой воды, чувствуя, как ледяные волны окатывают её нагие ноги, медленно скользила взглядом по горизонту. Её белое платье чуть выше колен ей очень шло. Оно вторило играм ветра, иногда раздуваясь, а иногда облепляя исхудавшее тело. В городе завыла сирена скорой помощи. Упала первая капля дождя с неба. Ветер зазвенел в ушах. Она сегодня самая красивая. Живая. Александр окликнул её по имени. Настоящая. Когда она обернулась, взгляд её был наполнен нежностью и искренностью. Белое платье ей очень шло. Когда он окликнул её второй раз, она уже не отозвалась. Сирена перестала выть. Ветер стих. Наступила вечная тишина, а волны перестали биться о скалы.