you feel like home

погода продолжает бесноваться за окном, рассыпая по деревянному подоконнику пушистые хлопья и противно скрежеча когтями по тонким дребезжащим стёклам. не видно — как сказал бы чанбин — ни зги, лишь белоснежное полотно да закономерная смена дня и ночи. по половицам неприятно тянет холодом, петли дверей периодически индевеют и скрипят, а вьюга завывает в печной трубе — отчаяннее и протяжнее ближе к ночи. минхо очень старался делать вид, что не замечает стеклянного взгляда хёнджина и его резкий переход в режим энергосбережения, но на третий день почти что за шкирку вытаскивает его из облюбованного угла — вечно сквозящего и холодного — и тянет на диван в середине комнаты. чанбин копошится с какими-то проволочками в коморке под лестницей, чан с чонином снова ныкаются по комнатам на втором этаже, а минхо, подбрасывая на ходу пару поленьев в огонь, тащит два клетчатых, красных пледа и тёплый свитер. кутает во все это дело отнекивающегося хёнджина, пропуская мимо ушей уверения в том, что «пара дней и все будет нормально» и не слушая, как он канючит о «колющемся пледе, блин». всучив в выглядывающие из-под вязаного полотна руки тёплые носки, минхо снова возвращается к чугунной печке, ставя чайник на огонь и начиная шуршать всякими травами и сборами. крышка чайника гремит, от жестяной кружки валит густой пар, перемешиваясь с ядрёным травяным ароматом — ромашка, календула, солодка и даже кажется чабрец. хёнджин морщит нос, вдыхая непривычный этим холодным землям запах и осторожно дует на зеленоватую поверхность. кружку держать голыми руками невозможно, пришлось закутать ладони в рукава свитера. минхо присаживается рядом, держа в одной руке тщательно протёртую маленькую баночку с душистым ягодным вареньем и старую серебряную ложку в другой. хёнджин нос прячет, кутает сильнее в ворот свитера, одним взглядом пытаясь договориться с минхо — давай, мол, я ещё кружки три этой травяной настойки выпью, но без варенья. не любит сладкое, увы. но взгляд старшего непреклонный, железный. хёнджин с обречённым вздохом усаживается удобнее, стараясь не расплескать кипяток из жестянки и тянется было к ложке, за что стразу получается по пальцам. не сильно, даже едва ощутимо, но неожиданно. минхо убирает его руку обратно в плед и, зачерпнув ложкой немного вязкой субстанции, подносит к чужому рту. хёнджин улыбается хитрюще, как только он умеет, глазами-щелочками наблюдая за наигранной невозмутимостью на лице напротив, и лишь алеющие кончики ушей выдают минхо с головой. пряная сладость растекается по языку, а горячий чай приятно прогревает все тело, делая его слишком мягким, податливым. веки тяжелеют с каждым глотком и когда на дне кружки остаются лишь одинокие чаинки, хёнджин уже несколько раз клюёт носом. минхо забирает из его рук порядком остывшую чашку и относит её вместе с банкой на кухонный столик. за окном уже сгустились холодные, колючие сумерки. минхо тушит свет на всем этаже, намереваясь было уйти в свой угол, но чужая рука, вынырнувшая из-под вороха клетчатых полотен хватается за чужое запястье, держится за него, а чёрные сонные глазки блестят тысячею звёзд. минхо улыбается краешком губ и осторожно устраивает хёнджина у себя под боком, подбивая плед с краёв и ненавязчиво перебирая чужие костяшки. ветер скребётся по оконным рамам, пока минхо полюбовно касается спутанных волос младшего, закручивая их в витки. под его монотонный гул в печной трубе хёнджин лишь ближе льнёт к тёплому телу рядом, тычется подбородком в живот, хватается пальцами за чужие руки, не желая отпускать от себя. минхо лишь тихо улыбается, откидываясь на боковинку и утягивая край одного пледа. обнимает за худые плечи — сам никуда уходить не желает.

***

мороз елозит когтями по крыше, стягивает бревна тонким ледяным кружевом, скрипит половицами на крыльце. чайник тихо покоится вместе с старыми сервизными блюдцами — бог знает откуда здесь взявшимися — со сколами по краям. за окном все так же непроглядно и холодно, а по часам уже должно проснуться утро. вместо него просыпается хёнджин, натягивающий плед до ушей и дрожащий от привычного холодка по коже. ногами нашаривает остывшие тапки и как можно тише и незаметнее шаркает ими к печке с дотлевающим одиноким поленцем, едва не задев головой пучок каких-то трав, подвешенных к потолочной балке. закинув в алеющую пасть больше дров и осторожно установив все тот же чайник, он забирается с ногами на деревянный шаткий стул, продолжая кутаться в плед и отогревая руки у огня. Весь взъерошенный, заспанный, напоминающий воробья с его острыми коленками и растрепавшимися во все стороны космами. кругом — тишина, разбиваемая лишь хрустом сгорающих головешек, завыванием пурги за окном и тихим шмыганьем из коморки чанбина. минхо снова жжёт различные травы и свечи, растаскивая запахи по всем этажам и углам, за что чанбин на него ворчит и обещает однажды выбросить все за порог. минхо божится, что это для их же блага и вообще его не ценят. хёнджин вот ценит. вдыхает ещё не осевшие нотки мяты и душицы, прикрывая веки и на секунды погружаясь в них полностью. открывает — и сердце нараспашку. сквозящее чем-то необъяснимо тёплым, искренним. изнутри светит тысячею тонких лучиков, пробивающихся сквозь толстую оболочку и изнутри оплетая невероятным чувством. половицы за дверью скрипят протяжнее — вернулся. минхо каждое утро затемно уходит дабы вернуться с вязанкой ледяных, пахнущих улицей и зимой дров, перекинутых через плечо. чанбин с чаном и даже чонином не раз вызывались подменить его, помочь, хоть как-то подсобить, но тот лишь улыбается мягко-мягко, стягивая с шеи пуховый шарф и отправляет в свои комнаты, уверяя, что это его работа и он справляется. хёнджин сползает с насиженного места, игнорируя тапки и босыми ногами шлёпая к старшему, что стоит весь заиндевевший, морозный. подходит все ближе, глазами-пуговками утыкаясь в изученное до последней морщинки лицо и перехватывая хворост руками. — снова простудишься, куда вышел? — по родному журит его минхо, стягивая с себя тяжёлую одежду, сплошь покрытую тонкой корочкой льда, оставляет её у порога и оттесняя младшего ближе в комнату и дальше от холода, вгрызающегося в дверные щели. — не простужусь, — как-то слишком восторженно выдыхает хёнджин, продолжая любоваться старшим и заключая замёрзшие щёки в плен своих ладоней. на длинных ресницах ещё остались крохотные бусины снега, а покрасневший нос забавно морщится. хёнджин упирается своим лбом в чужой, замирая и перегорая где-то глубокого внутри, когда руки минхо тянут за талию ближе, зарываясь в складках пледа, обнимая. улыбка делится на двоих. касание нос к носу, большим пальцем по щеке и к острым скулам, заправить выбившуюся из-за шапки прядь за ухо, перебирать пальцами по покрасневшей шее, притянуть к себе ближе, ловя размеренное дыхание и потрескавшиеся губы. сердце бьётся где-то в горле, но дыхание ровное, довольное, как и взгляд напротив. чайник начинает стучать крышечкой — чанбин снова будет возмущаться и бубнить. но минхо сейчас пересчитывает чужие звёзды в глазах и ловит восторженные выдохи, неосторожно сорвавшиеся с губ, оттаивая под невероятно нежными касаниями длинных пальцев по своим плечам. и весь мир как-то неважен, безразличен, хмур. все остаётся за холодным стеклом и промёрзшей оконной рамой с заклеенными стыками, за скрипучей дверью и инеем на петлях. здесь, сейчас — тепло неизмеримое, родное и самое необходимое, заключённое в мягкие подушечки пальцев, смоляные волосы и яркую улыбку. в осторожные касания, восхищённые взгляды и немые разговоры. в одного скрытника, засевшего в ледяных землях, и сумевшего отогреть его чужеземного принца. хёнджин минхо любит. и минхо его, вроде как, необъятно, тоже.