Должен удовлетворить

Радарная станция в Южном Мапуту медленно, тяжело, почти что через силу ворочала своей тарелкой спёртый африканский воздух. Обер-фельдфебель Жранкель, младший военный инженер Дранкель и гауптшарфюрер Шизикс лениво играли в скат на банановое пиво. Пятилитровая банка на полу наполняла помещение приторной сладостью. Вентиляция не работала, открытые форточки не помогали — за окном было не лучше. Шум огромного города перемежался взрывами и стрельбой — вооружённые до зубов остафриканские СС выжигали гигантские трущобы, обитатели которых смирными овечками тоже не были. Шизикс при каждой очереди, звучавшей слишком отчётливо, поглядывал на окно. Он сбежал из расположения прямо перед зачисткой, и быть пойманным в самоволке ему совсем не хотелось. Наказаний мягче расстрела у Хюттига, считай, не существовало. Приборная панель радара вдруг запиликала. Шизикс закусил губу. — Чё там? — Жранкель поднял глаза от карт. Дранкель мельком глянул на десяток лампочек и индикаторов, выделенных отдельной рамкой. — По моей части всё в норме. Сообщение. Иди принимай. — с этими словами инженер хлебнул ещё пива и вышел размять ноги. Шизикс на карачках подполз к радару и аккуратно на него посмотрел, стараясь не засветить лицо. — Испугался, что ль, электрик? Не ссы в трусы, это летит там кто-то. Вишь, самолёт на экране. — А какой и откуда? — эсэсовец встал и оперся обеими руками на корпус. Жранкель потёр подбородок. — Для истребителя здоровый сильно, для бомбера маловат, для гражданского так уж совсем мелкий. Разведчик, что ли? — фельдфебель нацепил очки и придвинулся к экрану. — Совсем херня неведомая. Иди включи радио, разговаривать будем. И брысь отсюда, тебе не положено. Позови Ганса. Через пятнадцать минут Жранкель вышел из радарной с выпученными глазами. — Отто! Прикинь, на Мадагаскаре ещё бизнес-джеты остались! Там Мильх к Хюттигу летит, догова... Отто? Отто не ответил. Ему было нечем. Дрянная разрывная пуля африканского партизана разворотила благородное тонкое лицо гауптшарфюрера Шизикса в некрасивую кровавую кашу. Ханс Хюттиг был рад. Ну, если к этой скотине можно применить такую чистую и светлую эмоцию. Сам Эрхард Мильх, Лев Мадагаскара, признал силу истинно арийского духа и попросил о вхождении своего рейхскомиссариата в состав Великой Африки. А если что-то не срастётся, думал Ханс, у меня будет ценный заложник, за которого этот лысый мудак отвалит миллиончиков этак с десяток. От таковой приятной мысли фюрер Рейхсштаата пришёл в самое хорошее настроение и даже решил никого сегодня не расстреливать. — Хайль Хюттиг! — вошёл адъютант. — Хайль, — бывший комиссар не мог сдержать мальчишеской ухмылки каждый раз, когда в его честь кидали зигу, — что там у тебя? — Прибыл герр Мильх с герром Шёнау, секретарём, и слугой-негром. Прикажете всех впустить? — Впусти, отчего же. Оружие при них есть? — Наградной пистолет у Мильха да трость у секретаря. Слуга безоружен. — Ладно, хрен с ним с оружием, — махнул рукой Хюттиг, — пусть идут. — Хайль Райх! Хюттиг подавил желание выстрелить в это улыбающееся хлебало из пистолета. Мильх, побелевший в отпуске, отъевшийся, холёный, обласканный почестями и славой, ворвался в мрачный жаркий кабинет свежим северным ветром. За ним засеменил секретарь — невыразительный усатый очкарик с редкими мышиными волосами. — Надеюсь, что по итогам нашей встречи предмет вашего салюта изменится, Эрхард. — Не знаю, не знаю. Во всяком случае, это вам! — Мильх, не переставая скалить зубы, протянул ему письмо. Гербовая бумага с немецким орлом, печать со свастикой, так... Хюттиг надел очки и начал читать. — Приказываю Хансу Хюттигу, рейхскомиссару Восточной Африки и владетелю самопровозглашенного Великоафриканского рейхсшта... что, блядь? — Дочитайте до конца, пожалуйста, — резко посерьезневшим тоном ответил Мильх. Хюттиг заскрежетал зубами, но решил из принципа закончить это письмо. — ...обвиняемому в убийстве Вольфганга Шенка, Зигфрида Мюллера и ещё не менее пятидесяти верных Райху и фюреру офицеров, сложить свои полномочия перед рейхскомиссаром Мадагаскара генерал-лейтенантом Эрхардом Миль... Дерьмо! Какая мразь посмела такое мне написать! Где тут подпись? — Обойдешься без подписи. Хюттиг поднял глаза и остолбенел. В углу лежали парик, очки и накладные усы. Перед его столом стоял Мартин Борман. Комиссар открыл рот. О, как давно он придумал, записал и отрепетировал эту речь. Он уничтожит вырожденца-консерватора, разгромит его, опустит его взгляды ниже плинтуса и утвердит превосходство истинного арийства, не испорченного прогнившим Рейхом. — Мо... мой фюрер... Борман ждал. Ждал и смотрел ему в лицо. И через пять секунд Хюттиг не выдержал. Его глаза забегали, пытаясь уйти от стального взгляда Бормана, его челюсть задрожала. Руки открыли комод с личным пистолетом и даже потянулись к оружию. но бессильно упали мимо дверцы. — Позорище. Борман отшвырнул трясущуюся длань Хюттига и вынул пистолет из ящика. — Ещё большее позорище. Сколько ты его не чистил? Год? Два? Как человек, который не может уследить за своим оружием, следит за половиной Африки? Хотя я подозреваю, что твой, прости Господи, рейхсштаат контролирует только твою собственную жопу. Взгляд Хюттига сделался стеклянным. — Кстати о жопе. Я поговорил с твоей бывшей женой, которую ты, кстати, оставил без законной доли, и с твоим психологом, которого ты тоже наебал. Хюттиг сумел собрать остатки воли и оскалился в непроницаемое лицо Бормана. — Вы меня расстреляете? Прямо тут? Давайте, черт с вами! Все равно всех троих прикончит охрана, а я умру, зная, что очистил Рейх! — Нет. Не расстреляем. Борман щёлкнул пальцами. Мильх вытащил Хюттига из-за стола, как куклу, и поставил на колени. Негр снял со стены плеть, которой комиссар порол нерадивых слуг, и подал фюреру. Тот покачал головой, устроился в такой же позе и содрал с комиссара штаны вместе с исподним. Взору всех троих предстал неприглядный, морщинистый, давно, похоже, немытый старческий зад. Борман хлопнул Ханса по ягодице. — А нет, я ошибался. Похоже, за его жопой тут тоже никто не следил. — Мой фю... вы же не собираетесь... Боже... — Раньше надо было Бога вспоминать, придурок. Собираюсь. С этими словами фюрер и рейхсканцлер Великогерманского рейха снял собственные брюки и предъявил граду и миру недурной реверс, развитый долгим прогулочным и деловым хождением по извилистым коридорам Фольксхалле. Любопытный Мильх заглянул и в переднюю проекцию и вскинул брови. У фюрера было больше. И количественно, и качественно. — Не завидуй, Эрхард. Посмотри лучше на нашего негролюба. — Кончиками пальцев, явно брезгуя, Борман явил миру сморщенный фиолетовый отросток Хюттига. — И существо с этакой вот фитюлькой смеет обвинять кого-то в вырождении! Спереди послышались сдавленные рыдания. Борман их проигнорировал, возвел очи горе и начал приходить в боеготовое состояние. — Магда, Ева, Моника... М-мм... Эрхард, завяжи мне чем ни попадя глаза. Я хочу обратить взор внутрь себя, если ты понимаешь, о чем я. Мильх почесал макушку, снял повязку со свастикой и повязал Борману на манер банданы. Тот усмехнулся. — Истинно германское дело... Ну, Господи благослови! — и вошёл рывком в зад Хюттига. Всесильный комиссар Остафрики плакал. Истинно арийская восьмидюймовая елда его господина и повелителя, которой он орудовал безо всяких сантиментов, причиняла Хюттигу мучительную боль. Впрочем, через две минуты стало полегче, а через три бедный комиссар яростно теребил свой бессильный старческий хрен. Мильх и негр заржали в голос. — Чё смешного? — пропыхтел красный от натуги Борман. — Он того... да он же сейчас... фу-ты, гадость какая! Боже! — Мильх обеими руками зажал рот, чтобы его не вырвало на Бормана. Хюттиг громко стонал. Он кончал впервые за пятнадцать лет, и все вокруг заливалось застарелой вонючей спермой. — Мой фюр... Мартин... хайль... а-а-аааа... — фальцетом выводил Хюттиг, исторгая из себя все новые порции спермы. "Мартин" не удостоил старика даже приятным окончанием. Он бесцеремонно вынул член из комиссара, натянул штаны и снял с глаз повязку. Поглядел на барахтавшегося в собственной луже Хюттига, ухмыльнулся во все зубы и вышел. За дверью кабинета Мильх взял Бормана за локоть. — Мой фюрер, вы уверены, что это было для него... наказанием? — Уверен. Это было самой стыдной его мечтой с раннего подросткового возраста. Такой стыдной, что исполнения он не выдержит — все моральные устои к чертям сломаются. А теперь спроворь мне какую-нибудь девку и иди принимай дела у министров этого пидора. Из-за двери послышался громкий вопль человека, который не сразу осознаёт, что с ним произошло. Затем ещё один. Затем несколько горьких всхлипов, лязг затвора и один-единственный выстрел.