2010

Каждый рассвет, о чем сообщает тебе будильник, когда открывая глаза, ты все еще не можешь принять этот мир, моментально, уже на автомате, срабатывает давно сломанный переключатель. Это всегда сродни рождению — мучительному и болезненному, когда умирая, тебя обволакивает толща нафталиновой темноты и затягивает в свою смиренность, мутность и слабость, но что-то всегда резко и без предупреждения вытаскивает за шкирку, и ощущения равняются ощущениям внезапного холодного ожога. Тошнота сопровождает до скрипа кровати, до боли в спине и до встречи, когда держась за дверной косяк ванной комнаты ты встречаешь себя в искаженном виде. Типичное ежедневное лицо обрамлённое и побитое недосыпами, бессонницами, явным отвращением и морщинами прошедших годов. Проводя пальцами по складкам и отпечаткам от подушки, ты выбираешь из всех этих слоев по каким путям пойдёшь на этот раз. Каждая линия и отметина на твоей коже расскажет тебе заново свою историю, которую ты слышишь как перемотку заезженной пластики, но каждый раз она становится более требовательной, более сломленной, чем ранее. Прошлое это лишь составляющее из того, что позволил запомнить тебе твой мозг, иногда перевирая события, добавляя чужие мысли или твои же сны, но ты ему безмерно благодарен за это. Подгибая один из слоёв, пока сознание еще пытается настроиться на отягощающую реальность, ты уже выпускаешь то, что давно скаталось на языке; морщины у глаз напоминают о ином взгляде, с болотно-серым переливом. Более сосредоточенном, серьезном, и заставляющий внутри тебя все сжиматься. От одного прикосновения твои внутренности скручивались в тугой узел, отчего перекрывало кислород. А голос, бьющийся в конвульсиях, чтобы сказать то, что заучивалось несколько лет, затихает еще до того, как ты откроешь рот; между бровей пролегает уже целый каньон недовольства, злости, разочарования и смеха. Раскаты эмоций всегда заставляли держаться за стену, пока не посыпется шпаклевка и ты не перестанешь вытирать пальцы испачканные побелкой о куртку. И, привычно, смена этих эмоций замазывалась, жгущим твои легкие, запахом перекиси и зеленки; тонкие линии у губ стали отпечатками моментных, горячих поцелуев, и если хоть на секунду заострить на этом внимание, ты точно вспомнишь. И только это причиняет боль. Но почему, что вызывает разливающуюся и изнывающую теплоту внутри, самое страшное из спектра боли? — Две тысячи десятый… — клубами сигаретного дыма вылетает из твоего рта и ты начинаешь посмеиваться. Сознание уже давно стоит на выходе, но под лопаткой так и тянет выкурить свою первую за день сигарету. Нервный, слегка истеричный, смешок всегда хорошо перекрывал горечь в горле. Что была то ли от табака, то ли от внутреннего разрушения… И сглатывая очередную затяжку, мысль того времени вводит окружающее в состояние анабиоза. 2010: трудный подросток, с перебитыми костяшками пальцев, сжимает в руке клочок бумаги, где карандашом, мелким почерком, записаны все пароли от твоего убежища. В этом мире царят свои принципы, свои нравы, свой хаос и свои противоречия. Дом, что стоит огромной глыбой посреди других глыб, становится лишь периодической ночлежкой, а сам ты полностью принадлежишь улицам. Тут ты рождаешься, отогреваясь в подъезде, куда смог попасть, прижавшись к шпарящей батареи, и погибаешь, с каждым новым приходящим в эту жизнь. Это имеет вкусы спирта, дешёвого табака и скопленных за неделю монет. Теперь ты — толпа. Хоть и считаешься одиночкой среди своих. Представитель камеры смертников, где, казалось бы, так мало места для вдоха, но ощущение, что скоро (совсем немного) наступит свобода, преподносит тебе суррогат жизни. Извращенная свобода и покалеченная на ранних сроках жизнь, на самом деле, имеет статус «быть сейчас». Каждый день это растворение: в друзьях, в алкоголе, в клубах, в драмах, в «той самой» интимности, что выворачивает, в слезах и исповедях на последних ступенях девятого этажа. Но в этой системе, что подразумевала свою романтизированную анархию ломались и чужие вещи. И тот страх — он запомнится тебе на всю жизнь. Ломотой в суставах и шумом в переполненной голове. Страх осознания и переступления через и так изломанные рамки. И все привычное перетекает в самую тяжелую форму. Метастазы новообразованных чувств сжирают твой костный мозг и каждая секунда — бомба замедленного действия. И ты, даже не задумавшись, становишься всем весом на хрупкий, но четко слаженный механизм. Он отходит от тебя тикающим эхом, но ты лишь улыбаешься сквозь оскал. Лихорадочное, больное, ломающее и ненавидящее. Ощущаешь, как поднимается температура и количество алкоголя в перегонке крови. Как пространство сжимается в «только между нами» и все остальное становится лишь фоном. И плевать, плевать, что это всё обратится тем, что останется отголоском на всё последующее. Ты хочешь, чтобы этот взгляд стал твоим взглядом. Чтобы эти прикосновения остались глубокими шрамами. Чтобы этот свет от ночных фонарей, что отражается в зрачках, навсегда погас. Но он так и не гаснет. Тишина поёт вам о своём одиночестве, и вы, ощущая дыхания, отдаетесь ей сполна. Тиканье стрелок ведущие к катастрофе, тихие разговоры перед не спокойным сном, остатки слов замедляют кровь и, кажется, что всё — этому нет конца. Но понимание, что не было и начала, заставляет расцеплять руки и отправляться в разные стороны этого избитого в подворотне города. — Я скучаю… — голос, который ты забудешь навсегда, пробуждает что-то знакомое и сомнительное. — Я же тут… — ответ иступлено стучит изнутри и остаётся на пухлых губах, что осторожно касаются острых углов. — Все равно скучаю… Ночь была предвестником похмельного утра и пересчета количества сигарет в пачке. Надежды, сомнения, желания и безумное ожидание, что подгибает коленки и исходит тремором рук. Утро заставляет идти, что не имеет для тебя смысла, но смысл появляется лишь в единственном взгляде. Том самом. Он становится лихорадочным бредом и навязчивыми мыслями. Мыслями, когда ты замираешь на мгновение, когда аромат ладана кружит голову, а горячий воск нестерпимо покрывает твои пальцы. Мыслями, когда тонкая кожа раскрывается как маковые бутоны и ты встречаешь закат. Тем, что после разобьет тебя об асфальт и будет наблюдать, как ты истекаешь алой густой кровью. А ты лишь будешь следить за тем, как кровавые ручейки соединяются вместе и продолжают свой путь, по венам других дорог. Это станет тем самым началом, что ты так долго и жадно ждал. Прикосновения сменят свои ориентиры: поцелуи и переплетение пальцев и дыханий превратятся в хлесткие, бьющие наотмашь, удары. Признания станут темно-фиолетовыми расцветающими ирисами по изнывающим скулам. Незаживающие порезы каждый раз будут кровоточить так, будто это самое невозможное и благоговейное мироточение икон. И ты успокоишься. В ходящих мимо вас людях, в громких песнях уличных музыкантов, в кружках пива в спортивных барах, в сигаретах, на которых будешь писать имена и скуривать до фильтра, в разговорах на кухнях, в шутках, что принижают твоё достоинство, в нескончаемом диалоге в ванной комнате, когда держат за волосы и ты извергаешь из своего рта (не)высказанное и недолюбленное. Тебя возвращает. Несколько морганий через боль и ты теперь — в этот год, в этот возраст и в это утро. Новомодная рутина каждого и обыденного: привкус мятной пасты, холодная вода для дискомфорта сознания, крепкий кислый кофе и пара затяжек второй сигареты. Время на часах показывает, что уже пора выходить. И собираясь, складывая вещи в сумку, закрывая входную дверь, ты выходишь на улицу в привычное за долгие годы пространство. А воспоминания следуют за тобой, прячась в тенях и темных углах, чтобы не упустить тот момент, когда ты задумаешься и позволишь им переступить за свой порог. День тошнотворно противный. Слишком ранний, слишком шумный, зимний, скрипящий и от этого начинает болеть голова. Но «быть сейчас» присутствует и здесь, только более в осознанной и вынужденной форме. Переходя через толпу людей, ты останавливаешься, выдыхая пар из легких, чтобы покурить и дать себе хоть малую передышку. Дым немного приводит тебя в чувства и становится немного спокойнее, несмотря на постоянную внутреннюю тревогу. Разделавшись с сигаретой в несколько затяжек, туша бычок, ты заходишь в метро и спускаешься к поездам. Сегодня повезло с первого раза и расположившись на сиденье, твои воспоминания стучатся к тебе тихим подкрадывающимся тиканьем. Закрывая глаза ты на несколько станций возвращаешься в вечер того года: Теплая осень шелестит оставшимися листьями от липкого и душного лета. Ты вновь прикуриваешь, несмотря на то, что половины пачки уже давно нет. Глубоко вдыхая, острая боль колит в легкое и с губ срывается рык. Сердце заходит в прерывистом ритме и выпуская предночные туманы, ты передаешь уже тлеющую сигарету слегка трясущимися пальцами. Взгляд лишь осторожно касается только недавно затянувшихся ран, но резко отдергивается, когда замечает твой направленный взгляд в ответ. И, внезапно, в твою голову приходит самый здравый вопрос за все время: «Неужели это оно?». Ты включаешь музыку на своём стареньком телефоне, чтобы тишина свернулась клубком между вами. Скоро зажгутся фонари и день будет окончен. А пока, сглатывая пыль последних месяцев, взгляд, сидящий рядом, аккуратно стирает сухой салфеткой кровавые слёзы с твоих щек, что не переставая льются из глаз. И в шуме метро, в этой умиротворенной качке вагона, твоё сердце сентиментально, но саркастично произносит: — Две тысячи десятый…