Иллюзия касаний

Арсений говорит, что поезд выражает суть теории относительности Эйнштейна. — Ты стоишь на месте, а он движется, и вместе с ним движется пространство-время. — Как это — пространство-время? — переспрашивает Сережа. — Бывает пространство, а бывает время, ты не путай. Сережа не понимает теорию относительности и не любит абстрактные измышления. Он сенсорик. Чтобы понимать, ему необходимо осязать, ощущать, чувствовать кожей. Ну хотя бы видеть и слышать. Он прислушивается к тихому постукиванию колес, протяжному скрежету где-то под днищем, впрочем, ненавящевому — вагон им достался тихий. На столе уютно позвякивают ложки в граненых стаканах. Традиции российских железных дорог они с Арсом соблюдают неукоснительно. Сережа поворачивается на спину, следя за тем, как лучи от уличных фонарей медленно ползут по потолку. Словно поезд движется не быстрее пешехода, хотя его скорость не меньше ста пятидесяти километров в час. А, может, Арсений прав, и пространство движется вместе со временем? Наверно, именно поэтому они его не замечают. Луч лениво добирается до Сережиного лица, скользит по щеке, равнодушно проходится по губам и покидает их купе для того, чтобы поскорее очутиться в соседнем, где за тонкой перегородкой на точно такой же полке лежит другой, чьих губ любопытный луч еще не касался. Сережа ему завидует. — Свет имеет корпускулярно-волновую природу, — слышится голос Арсения. — Что? — Это значит, что иногда он ведет себя как частица, а иногда как волна. Интересно, думает Сережа, а люди тоже так себя ведут? Он знает как минимум одного, чье поведение предсказать практически невозможно. То он ласковый и внимательный, то холодный и равнодушный. А иногда кажется, что Сережи для него не существует. — От чего это зависит? — интересуется он. Арс молчит, и Сереже приходится повернуть голову. Спит. Странно. Может, это и не Арсений говорил про корпускулярно-волновую природу света… А тогда кто? Не мог же он сам. Он утыкается носом в стену, касаясь пальцами прохладной гладкой поверхности. Всего несколько сантиметров отделяют его от того, к кому хочется прикасаться постоянно. Сережа ведь сенсорик, ему это необходимо, в конце концов. «Мы состоим из частиц», — вспоминает он слова Арсения. Или это не Арсений сказал? Неважно. Говорят, плотность — это иллюзия. Просто человеческий глаз не в состоянии уловить расстояние между частицами. Но, если так подумать, то эта стена тоже не совсем сплошная, и, если бы Сережина рука была толщиной в сотые доли нанометра, она бы свободно прошла сквозь стену и… И дотронулась теплого плеча… — Касание — это тоже иллюзия, — уточняет Арсений. Сережа поднимает голову. Вагон покачивается на поворотах, уютно постукивая колесами, будто под его днищем сидят гномики с кувалдами. На соседней полке тишина. Темно-каштановая макушка торчит из-под белой простыни, мерно покачиваясь в такт движения поезда. Ох и странная ночь. Ноябрь затекает в окно, словно бестелесный колдун, и обволакивает сознание. А может он спит, убаюканный движением поезда? Как иначе объяснить голоса в голове? Впрочем, передача. Накануне что-то такое крутили по телику — что-то очень научное… «Именно там об этом и рассказывали», — думает Сережа. «Во время касания частицы, расположенные на кончиках пальцев, отталкиваются от частиц предмета, к которому мы прикасаемся. И эта сила отталкивания образует между кожей и предметом зазор, совсем крошечный, невидимый невооруженным глазом. Но все-таки он есть». — А как же ощущение? — спрашивает он пустоту. — А ощущение, — отвечает пустота голосом Арсения, — возникают из-за эффекта отталкивания. Эффект отталкивания. О-о, этот эффект он великолепно ощутил на себе. Продолжает ощущать каждый день, каждый час, каждую минуту. Сережа проводит рукой по стене. Ему кажется, что точно такая же невидимая стена существует между ними уже не первый год. Наверно поэтому он не может прикоснуться к Диме. Он даже обнять его толком не может, потому что постоянно утыкается в эту невидимую, холодную и абсолютно непроницаемую стену. Говорят, что плотность — это иллюзия. Разве? Если бы эта реальность переключилась по щелчку на другую, то в той, другой, он бы поднялся на ноги и тихо вышел из купе. Он прошел бы по коридору, раскачиваясь в такт движения поезда, вдыхая запах спящего вагона, влажноватого белья и терпкого чая, дошел до тамбура, распахнул дверь, оглушая себя грохотом колес (здесь он в два раза громче) и обнаружил там Диму, тайком выпускающего дым в замерзшее стекло. Рыжие полоски света бегали бы по его лицу, заставляя щурить сонные глаза и ерошить едва отросшие волосы. Сережа протянул бы руку, слегка касаясь серебристых нитей времени, с каждым днем прибавляющихся на Диминой голове. И слыша, как с хрустом между ними снова разрастается невидимая преграда, не мешкая ни секунды, он бы обхватил его запястья, заставляя выронить сигарету на замызганный пол, и уложил бы руки себе на плечи, а сам притянул его за талию, сминая в ладонях растянутую домашнюю футболку, притискивая к себе близко-близко, ломая законы физики, так, что между ними не останется ни микрона. И, пройдясь носом по горячей коже шеи, ощутив под ней ускоренный пульс, он бы убедился в том, что это не иллюзия. Сережа нехотя поднимается, нашаривает ногами тапочки и, бросив укоризненный взгляд на пустой стакан с засохшими чаинками, медленно бредет в уборную. Вагон раскачивается в точности, как он только что себе представлял. За короткими шторками мелькают рыжие фонари — они проезжают очередную узловую станцию. Вагон спит, и соседняя с их купе дверь плотно закрыта. Сережа закрывает за собой дверь, зябко ежась от холода, тянущего из унитаза. Сделав свои дела, он утыкается в раковину. Из зеркала на него смотрит незнакомый растрепа. Намочив пятерню ледяной водой, он кое-как приглаживает волосы и идет обратно. Дверь в их купе ходит ходуном от скорости, но он оставляет ее открытой. Арсений крепко спит, вряд ли она ему помешает. Сережа ложится на свою полку и смотрит в дверной проем, загипнотизированный мерным покачиванием двери. Иногда он проваливается в сон, и ему начинает казаться, что дверь распахивается шире, а на пороге появляется Дима. Сереже кажется сквозь сон, что это все происходит на самом деле, и он даже чувствует исходящий от него запах сигарет и едва уловимого парфюма. И он каждый раз подскакивает на постели лишь для того, чтобы убедится, что это всего лишь игра света, тени и его собственного воображения. Он просыпается в очередной раз от толчка. Поезд замирает — видимо, остановка. По платформе разносится гулкий голос диспетчера, в котором нельзя разобрать ни слова; в коридоре слышится шарканье ног, шуршание колесиков чемоданов. Люди негромко переговариваются, хлопая дверьми. Кто-то выходит, кто-то заходит. Дверь в их купе отъезжает в сторону, и, на этот раз не во сне, а наяву в проем заглядывает Позов. Он смотрит мимо Сережи, словно его вообще не существует на белом свете. — Арс. Арс! — тихо зовет он. На нем та самая футболка. Запах сигарет и парфюма наполняет маленькое помещение, и Сереже хочется вскочить, подойти к нему вплотную и уткнуться в ключицу, чтобы надышаться этим запахом. Но он этого себе не позволяет. Он даже толком не смотрит на него — слишком унизительно. Арсений высовывается из-под одеяла, с сонным непониманием глядя на Диму. — Есть наличка? Сигареты кончились, блок дома забыл, прикинь? Арсений бурчит что-то неразборчиво и тянется под сиденье, на ощупь пытаясь отыскать свою сумку. Дима подходит к нему ближе, оказавшись к Сереже спиной. Время словно останавливается вместе с поездом. Сережа делает глубокий вдох и задерживает дыхание, пытаясь продлить момент, в котором Дима рядом, пусть спиной, пусть не для него, но рядом. И он почти слышит, как время звенит, словно зажатая в руке стрелка механических часов, подгоняемая вращением неутомимой шестеренки, готовая вот-вот переломиться от перенапряжения. Пружина с хрустом распрямляется, больно ударив Сережу по рукам. Позов выходит из купе, даже не обернувшись. Через несколько минут состав трогается с места, волоча за собой по обледенелым рельсам бесконечную ноябрьскую ночь. Она тащится за железным локомотивом, словно побитая нищенка, закоснелая в своем упрямстве, готовая умереть на паперти, лишь бы не уступать место бледному тщедушному утру. Ощущение реальности вновь растворяется в стуке колес. — Звук имеет волновую природу. Большинство физических явлений в нашем мире описывается при помощи волны, — поясняет Арсений. Сережа вздрагивает и чувствует, как сердце начинает учащенно биться в груди. Кажется, он снова задремал. Его сердце сокращается с частотой восемьдесят два удара в минуту. Каждый толчок порождает волну едва уловимых вибраций, которые расходятся по вагону, словно круги по воде, проникая сквозь стену, проходя сквозь лежащее на смежной полке тело. Но обладатель тела не замечает этих вибраций. Он не заметил бы их, даже если бы дрожь Сережиного сердца достигала двенадцати баллов по шкале Рихтера. Сереже кажется (он почти уверен), что эта ночь никогда не закончится. Что-то сломалось там, в пространстве-времени, и они летят вместе с поездом по бесконечному простору вселенной, расширяясь вместе с ней вот уже несколько миллиардов лет. И, пока поезд едет, тянется эта глухая, безнадежная ноябрьская ночь. Сереже хочется верить, что однажды он выберется из нее. Где-то там, на задворках памяти, прячется выцветшая от времени картинка, освещенная теплым светом солнца, пропахшая летней зеленью, радостью и молодостью. А еще она пахнет сигаретами и парфюмом, но не тем, чужим, статусным, за две тысячи долларов, а обычным, за две тысячи рублей, но таким родным. И на этой картинке очки в черной оправе, и улыбка с щербинкой, не идеальная, но счастливая, потому что искренняя. Потому что она для него. На этой картинке их руки переплетены так крепко, будто вросли друг в друга, и ни для кого не остается сомнений, что они — как два паззла, которые идеально друг другу подходят. — Когда-нибудь скорость расширения вселенной достигнет порогового значения, и вселенная начнет медленно схлопываться. И вместе с ней начнет свой обратный отсчет время, — говорит кто-то в его голове. Если бы этот поезд только мог повернуть назад, если бы он только позволил ему снова прожить те мгновения, в которых они были счастливы; те мгновения, в которых они все еще были вместе; те мгновения, в которых между ними не было никакой стены (ни видимой, ни невидимой), Сережа согласился бы исчезнуть в черной дыре. Лишь бы прожить эти мгновения снова. Прикоснуться к нему так, как касался когда-то, но не ценил. Потому что думал, что время вечно. А теперь он знает, что время конечно. Их время закончилось и никогда уже не вернется назад. Соленая капля срывается на белоснежную подушку, застывает на ней серым кружком. За ней другая, третья. «Ту-дух, ту-дух», — бодрятся колеса. — Арс. Ты спишь? — тихо спрашивает Сережа, не отрывая лица от подушки. Арс молчит. Говорят, на рассвете сон самый крепкий. Сережа приподнимается на локте и вдруг замечает, что небо за окном больше не черное, а густо-синее, и на его фоне отчетливо проступают силуэты деревьев, и фонари словно разом приутихли, и свет их заметно побледнел, сменив ржавую рыжину на золотисто-желтый. Поезд замедлился, крадется осторожно по рельсам, чтобы не разбудить разоспавшихся пассажиров, ступая на цыпочках своими стальными башмаками. Но все равно будит. В соседнем купе хлопает дверь, слышится шорох одежды, вжиканье молнии. Эта остановка совсем короткая — не больше пяти минут. Кажется, никто не собирается выходить. Слышится торопливый стук каблуков проводницы, торопящейся на выход, чтобы занять свой пост на подножке поезда. Она бы, возможно, и не пошла, но хриплый ото сна голос тихо спрашивает: — Я выйду покурить? Сережа подскакивает на ноги, едва его заслышав. Ныряет в тапки, срывает с крючка куртку, путаясь в рукавах, и бежит на выход, одевая ее прямо на ходу. Прямо на ходу переключая реальность. Интересно, когда критическая масса вселенной превысит скорость ее расширения, замрет ли вселенная и, если да, то на сколько? На час? На полчаса? Хотя бы на пять минут? Пять минут в масштабах Сережиной вселенной — почти вечность. Синий рассвет бьет в глаза вместе с морозным воздухом, и он слепнет от этой синевы, не сразу разглядев в ней съежившийся от холода темный силуэт. Сигарета подмигивает ему красным глазом в этих предрассветных сумерках, словно спутник, кружащийся по орбите, и Сережа делает шаг ей на встречу, спрыгнув с подножки поезда, как космонавт в открытый космос. — Дим, — глухо зовет он и конечно же не получает ответа. В вакууме ведь звук не распространяется. — Дима, — зовет он настойчивее. Вокруг них ни души. Платформа пуста. Старенькая полуразрушенная станция зияет черными провалами окон, пустая и безжизненная в предрассветный час. Даже проводница спряталась в вагон, не решаясь мерзнуть. — Да посмотри же ты на меня! — хрипло кричит Сережа. Дима нехотя оборачивается и смотрит странно, словно сквозь него. Сигарета в его руке вопросительно дымится. — Хватит меня игнорировать, Поз, — умоляет Сережа и делает шаг, и еще, и еще, пока не оказывается к нему практически вплотную. — Че ты, Серег? — Не игнорь меня, Дим, — шепчет Сережа. — Пожалуйста. Он протягивает руку и медленно расстегивает молнию куртки. — Ты чего… делаешь, — теряется Дима. — Хочу убедиться, что ты — не иллюзия. Он просовывает руки под полы куртки, ухватывает Диму за талию и прижимает к себе. Ощущение чужого тепла и запаха обрушивается на него неистовой силой гравитации. Дима — нейтронная звезда, притяжение которой отрицать глупо и смертельно опасно. Он прижимает его к себе крепко, но бережно, боясь напугать, боясь навредить. Его пальцы мягко проходят вдоль позвоночника, но не выдерживают и прижимают еще теснее. И чужие руки ответно обхватывает его поперек спины, позволяя уткнуться губами в шею. Ну наконец-то. Наконец-то. Фонари смущенно гаснут, делая вид, что они ничего не заметили. Поезд затих, словно никуда не спешит. Как будто ему никуда не надо. — Я так по тебе скучаю, Дим. Я такой дурак, господи, какой же я дурак… Дима прерывисто выдыхает ему в шею и притягивает Сережино лицо ладонями. — Иди сюда. Разговоры ни к чему. Он целует в губы. Сперва коротко, едва коснувшись, но повторяет этот невинный поцелуй дважды, трижды, пока не становится ясно обоим, что остановиться они уже не смогут. Поезд тихо пыхтит, напоминая о своем молчаливом присутствии. Сережа накрывает Димины губы своими, смешивая их горячее дыхание, сминая под пальцами ткань чужой футболки, под которой не менее горячее тело. Он слышит, как шелестят их куртки, притираясь друг к другу, чувствует смешанный ритм сердцебиений, ощущает, как крошится невидимая стена. И наверно это тот самый момент, в который вселенная наконец-то останавливается, прекратив свое бессмысленное расширение. Перед закрытыми веками бьют вспышки реликтового излучения, того самого, которое застало их мир совсем молодым. Только оно и помнит, что когда-то у них с Димой все было хорошо. Поезд тихо свистит, деликатно напоминая о том, что пора возвращаться. Сережа с трудом отрывается от Диминых губ, смотрит расфокусированно и буквально плывет, видя адресованную ему улыбку. — Убедился? — спрашивает тот. — В чем? — непонимающе переспрашивает Сережа. — В том, что я — не иллюзия. Сережа печально усмехается и крепко прижимает его к себе. Возможно, после этого его вселенная окончательно схлопнется, поглощенная черной дырой, или продолжит свое равнодушное расширение. Но у них еще есть целая минута. Целая минута для того, чтобы убедиться в том, что касания — не иллюзия. И пусть эта минута продлится вечность.