Хмурый февраль на репите.

Настанет день ослепительный и солнце пленку засветит. Мы — два боевых в пистолете и, и нам не нужен глушитель, Но не работают сети, хмурый февраль на репите. А я все жду тебя в лифте между четвертым и третьим. Скорее, минуты летите; чтобы я вас не заметил - И поспешите, на третий, свободы мне принесите. Скорее, минуты летите; чтобы я, вас не заметил - И поспешите, на третий. Откройте! Освободите! Pizza — Лифт. «С вами срочный выпуск новостей, и первая новость огорошила Японию несколько часов назад: в главной клинике города Киото, после нападения злодеев, ушёл из жизни совсем молодой герой — Виноградный Сок, за жизнь которого врачи боролись около пяти часов. Виноградный Сок был атакован злодейской группировкой, во время этой же атаки получил около тридцати ножевых и колотых ранений, которые были почти несовместимы с жизнью. Герой был выпускником ЮЭЙ и коренным жителем Токио, но семь лет назад переехал в Киото по контракту и, к сожалению, уже не сможет вернуться домой. Мы выражаем глубокую скорбь и соболезнования друзьям и родственникам Минору Минеты, мемориальный стенд для того, чтобы отдать последнюю дань герою, будет выставлен завтра, на главной площади Токио, с восьми утра до десяти вечера. Теперь же к другим новостям…» Урарака щёлкнула кнопкой пульта и телевизор выключился, погрузив квартиру в полумрак. Стало тихо. Полупустая студия с панорамными окнами была холодной, пыльной, Урараке, с её-то делами, вечными тренировками, командировками и спасением неблагополучных районов, было не до уборки и, уж тем более, не до наведения домашнего уюта, ведь большую часть ночей она проводила в отелях и поездах, не ночуя дома. Также пусто и тихо, как и в этой абсолютно чужой квартире, было где-то внутри Очако, которая триста раз в своей жизни уже пожалела о том, что вообще пошла работать героем, потому что герои, твою мать, не плачут — герои улыбаются. А улыбаться не хотелось. Совсем. Она отошла к окну и прислонилась к стеклу лбом, созерцая бесчувственный, яркий, живой город, который переливался всеми цветами радуги у неё под ногами. Сверкали флаеры, припорошенные лёгким февральским снегом, вывески на ТЦ и ночных клубах переливались в свете друг друга, бежали куда-то пешеходы, загорались и гасли светофоры, утопая в городском гуле… И где-то в этой беспроглядной серой массе, далеко, дольше, чем два дня пути на поезде, погасла маленькая искра, напоминающая Очако о сомнительно-счастливой юности, которая теперь была непозволительно далеко, казалось бы, не десять, а даже пятьдесят лет назад… Ещё одна искра… не первая, к сожалению. Урарака залезла в телефон и наткнулась в журнале вызовов на имя Яойрозу. Интересно, поменяла она номер или нет с последнего их созвона? Смешно, на самом-то деле. Уже как три года не общаются толком, а номера хранят, словно ещё надеются на что-то… — Да, Очако, слушаю тебя. — отозвался после длительных гудков уставший голос Креати на другом конце провода. Не зря ли она позвонила? Хотя… — Привет. Смотрела вечерний выпуск новостей? — Да, только что. — повисло неловкое молчание. — Не знаю даже, что сказать здесь можно. Я с ним уж как пять лет не общалась, а тут — такая весть. Жаль, конечно, он только в топы начал выбираться, в последнем на пятьдесят первом месте был, почти в первой половине чарта. Да и не заслужил он, его в Киото очень любили… — А кто такое заслуживает… — невесело усмехнулась Уравити, прислоняясь к стоящему рядом креслу. — Пойдёшь завтра на стенд? Надо ему хоть дань отдать, да нашим написать, не все же новости смотрят… — Пойду, конечно. — голос в трубке замялся и Очако мысленно усмехнулась — наверное, если бы она не спросила, Момо и не пошла бы никуда, а теперь неудобно отказывать. — Напишешь в чат? — Конечно. Спокойной ночи. — И тебе. — Очако первая нажала на сброс и безвольно опустила руку с телефоном, устало запрокинув голову назад. Спустя долю секунды телефон со всей силы впечатался в спинку дивана — даже замутнённое нервным срывом, сознание понимало, что новый телефон сейчас ей не то, что не по карману — не по внутренним силам. Глупо. Глупые разговоры, глупые напутствия, глупые пожелания. Всё это стало казаться слишком глупым с тех пор, как закончилась относительно беззаботная Академия и началась взрослая геройская жизнь, из которой иногда — очень часто, на самом-то деле — хотелось выпилиться, чтобы не видеть и не знать того, что чувствует на своей шкуре настоящий герой, не прикрытый глянцем обложек и не защищённый счастливой улыбкой безгрешного спасателя. Всё перестало казаться безоблачным и счастливым с тех пор, когда умер первый из их курса — тогда эта новость огорошила всех, даже тех, с кем он не общался толком. Смерть Оджиро была первой. Очако как сейчас помнила день, когда ей сообщили об этом. Тогда ей было весело — она развлекалась в парке аттракционов, ведь ей пришла премия за сверхурочную работу, она позволила себе тогда расслабиться и пожить денёк для себя любимой: купила любимый фисташковый пломбир, политый клубничным топингом, прокатилась на колесе обозрения и собиралась сходить в кафе, когда на циферблате тогда ещё кнопочной, но горячо любимой раскладушки высветилось имя Ииды, с которым девушка почти не общалась уже как полтора года, после выпуска с ЮЭЙ. Стало не по себе. И не зря. — Урарака, Оджиро умер вчера ночью, его нашли под завалами здания после серии взрывов, которые были запланировано устроены злодеями. — в лоб сообщил ей бывший староста, даже не здороваясь, в своей привычной, но уже полузабытой манере. — Мемориальный стенд будет установлен около его дома, так потребовали близкие. Если захочешь, скину тебе адрес, мы с некоторыми из наших уже собираемся пойти. Урарака?.. В тот день мир потерял краски как минимум до самого вечера. Любимое мороженое упало на асфальт около лавочки, на которую Очако присела, чтобы поговорить с бывшим одноклассником — думала, что он хочет устроить вечер встречи или поговорить ни о чём, наивная. Иида ещё минут пять орал в трубку, пытаясь докричаться до девушки, пока она тихо не ответила ему абсолютно бесцветным голосом: — Приду. — и отключилась. Как отключился и мозг, до тех пор, пока она не увидела тот самый стенд и заплаканных родных Оджиро, которые ожидали поминающих около дома. Она лично нашла тех злодеев, когда смогла прийти в себя, ради этого даже встала в команду с Миной, Бакуго и Иидой, с которыми уже год нормально не общалась. Она лично расправилась с ними своими руками, этими же руками отведя их в тюрьму на пожизненное заключение. Но красок в резко потускневший мир отмщение и расправа не вернули, как не вернули ей и другим Оджиро. Как не вернули и Хакагуре, которая ушла второй, с отрывом от парня в полгода. В отличие от Маширао, о смерти Тоору стало известно лишь спустя месяц после её кончины. Девушка переехала в перфектуру Токио, в маленький город Каракуру, стала районным героем и погибла, утонув от рук злодея в местной реке, из-за чего её нашли не сразу, пусть она и считалась пропавшей уже как месяц. Её и нашли-то по перчаткам и ботинкам водолазы, с камнем на шее, там хоронить было толком нечего — тело пришлось кремировать. Урарака не смогла присутствовать на поминальном стенде вместе с остальными — находилась в длительной командировке в Бразилии, да и сам стенд находился не в Токио, а в этой самой Каракуре, маленьком тенистом городке, спокойном и тихом, в котором Невидимка нашла свой покой и место в жизни, свободно расставшись с детской мечтой стать героем мирового класса. Но, сразу после аэропорта Бразилия-Япония, никуда не заходя, Очако побежала на кладбище, всё в той же деловой одежде и с огромным чемоданом — стояла там одна, на коленях, глубокой ночью, извиняясь за то, что не смогла помочь и не успела даже поговорить в последний раз. И, когда спустя год третьим ушёл Ханта, Урарака самая первая пришла на стенд, а после, попросив разрешения родителей Серо, пошла и на его похороны. Серо умер самой незавидной смертью среди всех своих одноклассников — задохнулся насмерть в подвале горящего здания, удерживая дом своими лентами, чтобы он не обвалился на детский оздоровительный комплекс, стоящий почти вплотную к многоэтажке, в которой парень почти горел заживо. За месяц до гибели Ханта счастливо женился, а спустя девять месяцев после смерти парня, его жена родила девочку, дочь Ханты, которая теперь, спустя семь с половиной лет, так напоминала навещающей её Урараке самого Серо-старшего — также оптимистично смотрела на этот мир, поддерживала друзей и близких вокруг себя, с почётом и благоговением слушала от друзей и мамы рассказы о своём папе, которого никогда не знала и, что самое печальное, искренне мечтала стать самой настоящей героиней, с таким же блеском в глазах, с каким когда-то давно этого хотел её отец. У Юширо Серо были все задатки героя — всё такие же ленты на локтях, как и у отца, к тому же, девочка унаследовала причуду мамы — могла генерировать цепи из своего организма, она была сильной, смелой, волевой, новую героиню было видно за версту с самого детства. Её мама, несчастная вдова, которая так и не смогла повторно выйти замуж, поддерживала дочку в её стремлении, пусть на своём веку сама поняла, как легко потерять члена семьи, который выбрал для себя путь героя. Каждый, кто связывает жизнь с такими людьми (в это же число входили пожарные, милиция, военные) знает, что потерять близкого человека легче лёгкого — и действительно печально становится тогда, когда понимаешь, что жёны, мужья, родители, братья, сестры и — самое ужасное! — дети заранее смирились со смертью пока живого близкого, зная, что рано или поздно это если не должно, то может случиться. Урарака умом понимала, что её родители и друзья тоже примеряли на неё — и на себя, в случае друзей — поминальные стенды, также, как и она сама, но сердцем этого понимать не хотелось до последнего, потому-то она долго-долго, даже после смерти Ханты, гоняла от себя эти отвратительные мысли, всеми силами вгоняя себя в обманчиво-сладостное забытьё, делая вид, что все смерти, произошедшие на её веку — всего лишь несчастный случай, не более того. Всё тотально изменилось с последней перед Минетой гибелью, когда ещё четыре года назад умерла Джиро, самой настоящей, как сказали бы в книгах и комиксах, героической смертью. Всё изменилось лишь потому, что Урарака своими наивными глазами, лично увидела смерть Кьёки, почти отправила её туда, ведь могла бы пойти туда вместо неё, но — не сложилось. В тот день, наконец, наивно-подростковый мир окончательно рухнул, показав Уравити всю изнанку героической жизни, от которой девушка много лет тщетно пыталась отмахнуться. За две недели до той роковой ночи Кьёку и Урараку, спустя столько лет после выпуска, впервые поставили в пару их сотруднические агенства. Урараку — как героя городского класса, Джиро — как куратора того района Токио. Уравити тогда подумала, что они обе изменились настолько, насколько было это вообще возможно — поменялись взгляды, вкусы, предпочтения, характеры уже были не те, сменились причёски, появились новые шрамы и истории, которые они не успели друг другу рассказать, сидя в кафе после очередного собрания по делу и болтая почти ни о чём, предаваясь воспоминаниям. И Урарака, ломаясь и чуть ли не плача, думала, что теперь их дороги может свести только работа, ведь жизнь распорядилась так, что теперь они были почти чужими людьми, которые знали друг о друге очень уж много, но, при этом, парадоксально мало. Вполне возможно, что именно это послужило рычагом того, что в ту ночь погибла именно Джиро, а не сама Очако. На второй неделе погони за бандитской группировкой, которая охотилась за героями — как банально, очередные злодеи, мечтающие искоренить всех, кто живёт лучше них самих — эти твари попали в окружение, но поймали заложников, семерых едва ли десятилетних детей, за жизнь которых потребовали отдать им одного из героев, иначе бы они расстреляли несчастных малышей в течении получаса, ведь один из них мог генерировать пули из собственного тела. Были равные условия — герой идёт напрямую к логову, в то время, как дети идут к спасателям, все находятся под прицелом, чуть что злодеи заподозрят — открывают прямой огонь в детей. Иного выхода, кроме как выполнить условия, не было, ведь на кону стояли невинные детские жизни. И поэтому Джиро, не колеблясь и не мешкая, пошла туда, вытянув свой жребий и не слушая уговоров Урараки дождаться подкрепления. «Я — всего лишь районная героиня и большего в жизни вряд ли добьюсь. У меня нет ни мужа, ни детей, три года назад я похоронила родителей. У тебя в руках целый мир, именно ты должна остаться в живых и, пожалуйста, не спорь с этим. Просто помни о том, что я в тебя верю. Спаси детей. Большего я у тебя не прошу.» Слова девушки, так спокойно смирившейся со своей смертью, будучи живой, ударили сильнее любой оплеухи, разбили в дребезги, переломали внутри всё, что на тот момент только могло остаться в искренне любящей этот мир и — пока что — наивной душе. Джиро пошла туда с гордо поднятой головой, выпрямив спину и надменно вздёрнув подбородок. Её кулаки были сжаты, губы стянуты в напряжённую линию, а взгляд был прям и твёрд как никогда, даже во времена боя с Лигой Злодеев — также гордо, как в замедленной съёмке, она была расстреляна дробью, в живот, грудь, шею, голову, злодеи целились почти во все части тела, словно бы решили поиздеваться над своей добровольной жертвой напоследок, сделав с ней всё, что только можно. Дети были спасены спустя секунду после расстрела, Уравити вытащила их так быстро, как никогда ранее людей не вытаскивала, она спасла всех — кроме той, с кем когда-то делила один спальник в тренировочном лагере и с кем ела с одной посуды в квартете с Тсую и Яо-момо. Она первой, когда выставили этот проклятый, ненавистный стенд, пришла на него и стояла до самого его закрытия с поднятой головой, не смея опорочить слезами так гордо умершую Джиро. И сейчас, когда умер Минета, она же первая написала в полузабытый академический чат, в котором они все списывались последние года четыре только по смертям одноклассников и по праздникам. Урарака жалела о том, что этого не делает Иида, объевшийся жизнью старосты в своё время по самое не могу. Тяжело. Как же, Ками-сама, это тяжело. Очако Урарака: «Минета погиб на задании, сообщили полчаса назад на федеральном канале. Завтра, с восьми утра до десяти вечера, выставят стенд на главной площади.» 20.32 Изуку Мидория: «Ками-сама, да, тоже смотрел новости… Я приду, как смогу, буду на миссии с девяти до восьми. Постараюсь успеть… Бедный Минета…» 20.40 Эйджиро Киришима: «И не говори, Мидория, кто бы мог подумать, я вообще выпал, когда новости включил. Я тоже приду часам к одиннадцати.» 20.41 Денки Каминари: «Что?! Снова?! Боже, блять, сколько можно…» 20.41 Тенья Иида: «Буду в 16.00.» 20.42 Тодороки Шото: «Мы с Инасой в Финляндии, не смогу прибыть. Передайте мои соболезнования его близким. Действительно, очень жаль Минору, он очень старался последний год в Киото.» 20.42 Мезо Шоджи: «Простите, но мы с Токоями тоже не сможем присутствовать, работаем вместе в перфектуре Фукусима, до завтра не управимся.» 20.43 Коджи Кода: «Я постараюсь приехать, думаю, меня отпустят из Мияги. Бедный Минета…» 20.43 Рикидо Сато: «Постараюсь приехать, но ничего не обещаю, мне с Хоккайдо ехать только часа четыре, вряд ли успею.» 20.44 Тсую Асуи: «Бедняжка Минета… Я приеду к четырём, обязательно.» 20.45 Мина Ашидо: «Боже мой! Минета же так вырос в свой последний год, с ним начали, наконец, выпускать игрушки… Я тоже к четырём подойду, столько ему сказать не успела…» 20.45 Урарака устало отложила телефон, не в силах читать чат, в котором сейчас полночи одноклассники будут переписываться по этому ужасному поводу. Весь чат, каждое слово в нём, каждое соболезнование, все добрые и не очень пожелания пропитались и пропахли смрадом цинизма и наигранности, каждый человек в этом чате (за исключением, может быть, пятерых человек) давно хотел оттуда удалиться, но не мог, даже Бакуго, в силу чувства долга и ответственности перед всеми, с кем когда-то делил тёплые моменты и мечты о безоблачной геройской жизни. Они все теперь кардинально разные люди, у которых из общего было лишь то, что они когда-то учились вместе. Ну и то, что их знакомые теперь периодически умирают, заставляя их всех встречаться снова и снова. Хотя, порой, и не хочется совсем, ведь у каждого теперь появилась своя жизнь, в которую бывшие одноклассники никак не вписываются. Сато, Кода и Шоджи, например, давно уже переехали в разные перфектуры, также, как и переехала в своё время Хакагуре, связав свои судьбы с провинциальным героизмом и найдя свой уголок в жизни, относительно спокойный и тихий, в отличие от героев класса городского, мирового или класса страны. Сато нашёл себе подработку там, в Хоккайдо, связанную с пекарством, Шоджи переселился поближе к морям, следуя давней мечте, а Кода жил вблизи любимого леса, устроившись ветеринаром в частной клинике. С этими тремя Урарака, говоря честно, не общалась с самого выпуска с ЮЭЙ, да и не спешила этого делать — в конце концов, все трое закончили Академию пресно, они никогда не были особо дружны, да и общих тем для разговора никогда у них не было. Тсую, с которой Очако периодически списывалась и даже встречалась по выходным, осталась в Токио и перешла в подразделение Селки, у которого когда-то проходила стажировку, жила сейчас не особенно громко, но и в провинциальный героизм не ушла — имя героини было на слуху, она иногда даже в новостях мелькала, как и Мина, с которой Урарака иногда ходила по барам, когда заняться по вечерам было совсем нечем. Денки и Киришима тоже сильно не потерялись, уходя в районные герои — попадались в новостях, детские фигурки и игрушки с ними раскупали партиями, да и вдвоём они (до смерти Минеты и Ханты — вчетвером) периодически собирались, чтобы сходить выпить или дать интервью на телевидении. Аояма вообще отошёл от дел, так как лет пять назад сильно повредил желудок на одном из заданий и был вынужден отставить свой пост. Теперь он пожизненно сидел на специальной диете и работал в швейном ателье — месте, которое выбрал на случай, если не сможет когда-то работать по основной специальности. Как в воду глядел, честное слово… Иида был единственным из всего класса человеком, который не оставлял свой пост ни на час, всегда сидящий на созвоне со своим агентством и не бравший отпуска вот уже десять лет — неудивительно, на самом деле, он всегда был самым ответственным лицом в классе на пару с Яо-момо, которая только относительно недавно начала брать отпуска и хоть немного настраивать личную жизнь. Иида много работал, но при этом находил как-то время на интервью и поминальные стенды, что удивляло Урараку — и это с его-то сумасшедшим графиком, в котором и на сон с едой время непросто найти… Токоями выбрал командировочный героизм и мелькал во всех новостях страны с равным промежутком — вон, теперь и в Фукусиме засветился, если Шоджи не слукавил. Выловить парня даже на пару слов было почти невозможно, он и на стендах один раз всего появился, чтобы Оджиро почтить — да, тогда он ещё не совсем ушёл в свою жизнь и хоть иногда вспоминал о бывших ближних… О Тодороки, Изуку и Бакуго говорить было нечего — как и ожидалось, эти трое, наравне с самой Ураракой, стали мировыми героями, у них дел было невпроворот и любил их частично почти весь земной шар, в котором огромными тиражами продавались их игрушки и фигурки для детей. Тодороки жил теперь с тем шумным студентом Шикецу, Инасой, который тоже выбился в мировые чарты, Мидория и Кацуки под конец Академии разобрались, наконец, в самих себе и друг друге, после чего съехались (на самом деле, эти было ожидаемо) и работали в дуэте, а сама Урарака… А что Урарака? Иногда Урарака хотела выпилиться из жизни, но останавливала она себя тем, что хорошие герои так не поступают. Теперь, после гибели Минеты, чувства долга и ответственности усилилось трёхкратно, как и после ухода Джиро. Потому что Минета был почти единственным, не считая Асуи и Мины, с кем Очако регулярно списывалась и даже иногда встречалась, когда он приезжал в Токио по работе или чтобы проведать родню. Началось это после смерти Джиро, после которой Урарака была окончательно выбита из колеи и не чувствовала даже почвы под ногами, не говоря уже о том, что не ощущала целого мира вокруг себя. Минета, приехавший на стенд первым же поездом из Киото, осторожно отвёл Уравити в сторону от стенда и предложил после бдения зайти в какое-нибудь кафе или бар, чтобы Очако хоть немного отдохнула, совсем замученная кошмарами и чувством вины, которое грызло её вот уже неделю после того самого проклятого задания. Предложил без всякого заднего умысла, искренне беспокоясь о состоянии бывшей одноклассницы. Предложил, чтобы просто помочь. Ведь Минета же никогда не был таким плохим, каким пытался казаться в академические годы, он просто слишком долго не был понятым, пытаясь привлечь внимание окружающих таким вопиющим образом. Именно Минета, когда Урараку тошнило круглыми сутками напролет после совсем недетских заданий, варил ей очень жидкие супы, специально для повреждённого желудка, чтобы девушка могла хоть немного поесть и набраться сил. Именно Минета на своём маленьком теле таранил её четыре часа до места помощи, когда она без сознания свалилась почти под ноги Лиге Злодеев, предварительно эту Лигу хоть чуть-чуть обезвредив. Именно Минета однажды приготовил ей горячий крепкий чай с лимоном и просидел у неё в комнате до самого утра, когда услышал, что девушка, живущая в соседней комнате, кричит в голос от кошмаров, хотя сам на тот момент страдал непереносимым мигренями и онемением кожи головы, из-за которых только-только смог уснуть. Тогда Урарака согласилась на предложение Минору, сдаваясь. Она устала. Ей действительно нужно было отдохнуть в компании старого друга, который отлично её понимал. И, слава богу, Минета смог дать ей то, чего девушке не хватало так много времени. Они завалились в первый же попавшийся бар после бдения, распрощавшись с одноклассниками, сняли отдельное помещение для того, чтобы никто не мог помешать и — ужрались в дребезги, так, что даже дышать было трудно, не то, что двигаться, не то, что говорить. Но они говорили. Говорили на протяжении всех тех пяти часов, которые провели вместе, выпивая и закусывая, параллельно с этим рыдая в голос так, что в соседних помещениях было слышно. Очако рыдала, рыдала так, что на следующее утро не могла открыть опухших глаз, билась в истерике, запивая её нескончаемой рекой алкоголя, плакалась Минете в грудь под конец этой бесконтрольной пьянки, да в конце концов, она призналась ему тогда, что не особенно-то и жить теперь хочет, ведь герои, сука, не плачут и не страдают — они всегда улыбаются, чёрт их всех подери. А не хотелось улыбаться. Хотелось сдохнуть в канаве в обнимку с бутылкой, чтобы это всё, наконец, закончилось. Минору вытерпел этот натиск ни разу не поморщившись и повёл себя как самый настоящий и верный друг — выслушал всё от начала до конца, не вмешиваясь в поток слёз и истерик, потом, когда слёзы были выплаканы, а голос сорван, оплатил всю выпивку и еду, вызвал девушке такси, оплатил его и усадил туда Уравити, договорившись с таксистом, чтобы тот довёл её до квартиры, а сам пешком пошёл до своей квартиры, оставленной в своё время в Токио на случай командировок и отпусков. И, что самое главное — Минору ничего не потребовал от неё взамен, как никто всё понявший и не ставший лезть ещё глубже в также, как и у него самого, израненную геройскую душу. На следующее утро Урараке было за себя страшно стыдно, она пыталась извиняться, когда смогла справиться с головной болью и более менее убрала отёки с лица, хотела вернуть ему половину потраченных денег, но Виноградный Сок не принял ни йены — вместо этого он предложил: «Когда буду в следующий раз в Токио, созвонимся, сходим снова вместе в бар. Теперь платишь ты, согласна?» И Урарака снова согласилась, чуть снова не разрыдавшись в голос. Она, наконец, нашла человека, с которым не нужно было быть героем. Нашла его в том, кто столько лет был рядом. У неё наконец-то появилось желание снова стать той, кем она мечтала быть ещё во времена ЮЭЙ. И теперь, спустя пятнадцать их весёлых и беззаботных встреч, наполненных пониманием и теплом, теперь, когда она привязалась к человеку, которому открыла свои изувеченные мысли и самые сокровенные тайны, теперь, когда у неё снова было желание жить благодаря ему, всегда понимающему, тому, кто её слушал и кого она слушала сама, ничего не требуя взамен — теперь он мёртв. И опять она ничего не смогла сделать, отделённая от него расстоянием, делами и своей не особенно весёлой жизнью. Но теперь, в отличии от ситуации с Джиро, она себя в этом не винила. Не билась в истерике, не страдала, не хотела подохнуть в кювете, как когда-то давно, после смерти Хакагуре и Ханты. Минору бы ей этого просто-напросто не простил. Теперь, когда хмурый повторяющийся февраль, давно ставший самым несчастливым месяцем в году — ведь именно в феврале умерли когда-то Мисс Шутка, Цементос, Тамаки и Моноджинс, все по очереди, почти ежегодно — окружал своим бесчувственным снегом Японию, Урараке хотелось только чуть-чуть поплакать. Это можно, говорил когда-то Минета. Это не стыдно, это даже нужно, ведь все герои — люди, пусть, обычные граждане не всегда это понимают. И Урарака плачет. Плачет тихо, осторожно, словно боясь спугнуть саму себя и снег, который хлопьями падает за пределами её понорамных окон. Герои не плачут, но Урарака теперь так не думает. Ведь всё-таки хочется иногда оставаться обычным человеком, не погребённым под блеском фанфар, глянцем журналов и бликами фотокамер безэмоциональных папарацци. Иначе выпилиться из этой жизни действительно станет самой желанной наградой для того, кто разучился жить. Так Минета говорил. Когда-то в несчастливом феврале.