Плохой старший брат.

      Мужчина в белом — слишком ярком, что в темноте он будто бы светился — брючном костюме шагал по улицам города. Шагал, отстукивая каблуками своих чёрных туфель гневную тираду, которая либо замедлялась, либо наоборот — слишком часто и грозно причитала о чём-то своём.       Шум и бестолковая, безобразная жизнь на улицах ещё работающего города начинала давить на мозг, отчего паренёк скрипел зубами, даже казалось, что под напором нижнего ряда зубов верхнего уже не останется.       Он прикусывает губы и шарит по карманам, не находя своего сокровища, отчего плюёт на асфальт — сегодня самый дерьмовый день из всех возможных.       Возможно, он мог бы доехать и на такси, но между душной машиной и свежим воздухом он решил выбрать второе, чтобы пройтись пешком и остудить и так горячую голову — он прикладывает руку к виску, чувствуя как струится пот — после всего, что он там увидел.

Прогнившие твари и лицемерные, зажравшиеся ублюдки.

      Других слов парень не употреблял по отношению к эти людям, с которыми раньше был знаком.       Он чувствует во внутреннем кармане пиджака что-то твёрдое и достаёт это что-то, чем оказывается леденец. «Так будет лучше для тебя. Понимаю, что не лучшая альтернатива и замена, но не кури. Знаешь же, как никотин и всякие другие добавки, которые входят в сигареты потом влияют на лёгкие, да и не только.» — Прости, — шепчет парень тихо, в пустоту, смотря на окурки и фильтры где-то докуренных, а где-то нет, сигарет. Он уже сосёт леденец, чуть ли не разгрызая его зубами.

Опять. Он. Блять, только не он. Бесит, бесит, бесит.

      Рыжеватую копну волос по плечи раздувает холодный ночной ветер, из-за чего невольно пробегают сотни-тысяч мурашек по телу.       Он встаёт со скамейки, на которой сидел и видел его, уёбывая прочь с этого места, чтобы его голова не думала, не думала о нём, и не было места и желания предаваться тем воспоминаниям, столь жалким и некрасивым; тогда, когда он был жалким подобием хорошего, старшего брата. Блять, нет. Нет, нет, нет.

Ты же разбирался со всеми проблемами, которые возникали, а, Нахоя Кавата?

И ты разобрался и смог решить ту проблему, когда нашёл его, его — такого ненаглядного и невинного — залитого ярко-алой кровью, а, Нахоя Кавата?

      Вызывает такси и садится, слишком резко и дёрганно хлопая хлипкой дверью машины, настежь открывая сранное окно.

Не ты ли обещал, что всё будет хорошо, а, Нахоя Кавата?

      Он разгрызает от злости леденец и чувствует клубничную начинку, столь нежную, желанную и сладкую, как…       Он смотрит в распахнутое окно за пробегающими мимо него светлыми бликами, людьми, зданиями. Выбрасывает палочку на дорогу через окно, когда колёса машины ужасно давяще по ушам скрипят, останавливаясь. Он выходит, выбрасывая деньги водителю, пока каблуки туфель всё также отстукивают свою тираду.

«Братик, с тобой всё хорошо?»

      Он хочет видеть его, так как его голос он уже слышит. В голове.

Они же были близнецами. Одно целое, только в разных телах.

Нет.

Они могли быть одним целым, только вот судьбе показалось забавным, разъедини она их в утробе.

Нет.

Они были братьями. Близнецами. Родственниками. Вместе — навсегда. Так какого чёрта Нахоя, его старший брат, влюбился в младшего, топя его в этих ужасных, запретных чувствах?

Мразь, извращенец, чокнутый, ебанутый на всю голову.

      Зачем? Соя, зачем ты вообще был так добр, даря такому брату свои светлые, благодарные взгляды, улыбки, которые были столь редки, что они считались самым драгоценным сокровищем для Нахои, что грел их у себя под боком, воспроизводя их под тёмными покровами ночей, когда во снах касался их пальцами, а после и губами, приникая своими к чужим-родным. Горячие слёзы.

Он не мог его коснуться, как хотел. Он не мог сказать, что любил.

Не мог любить.

Мечта — тёплая, стеклянная, хрустальная — разбитая о тяжёлую, холодную металлическую реальность.

Плохой. Плохой старший брат.