Дневник Амрита Дубея.

Глава 9.

«что значит “зря”?

Человек все делает зря, в первую очередь живет!»

- В.О. Пелевин, «бэтман аполло».

Я все думаю, думаю; не могу перестать думать. Сколько я уже не писал тут? Месяца два? Очень многое произошло, все изменилось: обстоятельства, ситуация, отношение людей ко мне, я. Но вместе с тем все остается неизменным: все также закипает вода в старом чайнике, все зеленеют лотосы в моем пруду, плывут над бескрайней Бенгалией ситцевые облака. Но что может меняться, одновременно с этим оставаясь неизменным? Ничего! Вся моя жизнь, выходит, - ничто? Прежде всего: я закончил роман (да, это все же будет роман!). Он угловат и бестолков, снабжен излишними подробностями, но при этом не раскрывает персонажей так, как этого хотелось бы мне. Все они какие-то обрезанные, оболваненные. Все словно частичные личности. Никакой глубины, никакой! Стоило бросить его в реку еще тогда – я все собирался, все думал, что исправлю. Не исправлю – не получится попросту. Не может ученик превзойти своего учителя, не может работа быть лучше автора, не может герой произведения не выражать образа мышления своего создателя. Забавно, что я старался убежать от этой простой мысли так долго, и все равно к ней же и пришел. Тысячу раз прав был Рэйтан: я писал о себе. О таком себе, каким быть хотел. О таком, каким боялся стать. Отрицать это бессмысленно и глупо. Все тут (я хлопаю себя по темечку)! И под «все» я понимаю не только мысли и чувства, я весь окружающий нас мир понимаю. Считайте солипсизмом, причудой – без разницы. Осознание пришло внезапно: Амрит. Так будут звать героя моего теперь уже окончательно романа. Потому что это я. Он любил так, как делал это я; ненавидел со мною вместе, рука об руку шли мы на протяжении всего времени написания. И вот теперь прошла пора прощаться. Прощай, дорогой Амрит! На осознание это натолкнуло меня следующее обстоятельство (не хочу утруждать читателя еще и подробностями своего плохонького сочинения, постараюсь ограничиться воистину необходимыми словами): Н. (он все же теперь Амрит) потерял себя уже давно, не смог выйти из лесной чащи – не потому, что не отыскал выхода. Выход он отыскал, найти он не смог желания выйти. Может, вместе с этим он обрел и счастье – кто знает? Ведь, избавляясь от желаний, мы становимся свободны (см. эпиграф предыдущей главы). Я пусть и подаю себя так, будто знаю, чего хочу, но на деле и я потерял способность желать. И в этом меня убедила Амала. Амала бросила Рэйтана, она решила… впрочем, не знаю, что у нее в голове. Но молодая Басу пришла ко мне – было уже безбожно темно – слегка навеселе. Я удивился бы, но взбалмошность Басу была уже притчей во языцех – эти женщины всегда делали то, что взбредало им на ум, не сдерживаясь ни мгновения. Может, именно это мне в ней и нравилось. Пришла, предложила выпить еще. Я повел плечами: выпить, так выпить. Как леворукий жрец я всегда только за. По бокалам зажурчало просекко. - На брудершафт? – в привычной для себя манере отпустил я. Мала смутилась. И это после всего, что между нами было! Мне стало понятно, о чем пойдет разговор. - Амрит, ты никогда не думал, что такое судьба? Меня передернуло. Ох, моя дорогая, если бы ты только знала… Я тут же осушил свой бокал и вновь заполнил его до краев. Девушка между тем продолжала: - Мы можем не покоряться ей, но, так или иначе, наша жизнь все равно вернется в ее русло, это просто вопрос времени, - как у нее все просто. – Наше расставание было ошибкой. В конце концов, нас с тобой свела сама судьба. - Видишь ли, дорогая Амала, «судьбой» мы называем на самом деле две вещи: либо что-то, что уже произошло, либо представляемое нами неясное будущее. Первое – не что иное, как случайность, станься бы по-другому, мы бы и то – другое – назвали бы судьбой. А говорить о будущем вообще нету прока – мы доступа туда не имеем. Вообще… Я понял, что раззанудствовался, когда Амала подошла чуть ближе и трепетно меня поцеловала. Требовательно, умоляюще. Ей не хотелось вникать в какую-то псевдофилософскую дребедень, она просто делала, как чувствовала. Это восхищало и умиляло меня одновременно. Возможно, отец был прав? Мы связаны, никуда моя невестушка от меня не убежит: что бы она ни делала, все равно все дороги приведут ее ко мне. И я ответил на поцелуй. На пол полетели ее прозрачные одежки; в порыве страсти Мала махнула рукой, закидывая мне ее за шею, и разбила тем самым бокал – он с грохотом зазвенел по непокрытому ковром участку паркета, раскололся на тысячу осколочков, в каждом из которых отражалось ее прекрасное обнаженное тело. Я припал губами к ее грудине, исцеловывая нежную кожу. Такую мягку, теплую. Каждое прикосновение к телу этой женщины все еще оставалось особенным: чарующим, страстным, пронизывающим с головы до пят. Несколько раз мне казалось даже, будто в меня впился один из оставленных на полу осколков. Я выпил всего фужер, но был опьянен так, что едва мог стоять: так долгожданно это было. Она начала снимать с меня ширвани, я не хотел ей помогать. Не хотел от нее отрываться ни на миг. Если, согласно одной из Благих Истин, страдание – это разлучение с приятным, то обретение его вновь – счастье, за которое отдать можно многое. Мне казалось: еще вот-вот, и все вновь станет как прежде, когда мы были вместе. Я вновь буду ощущать какой-то трепет рядом с ней, вновь буду видеть что-то впереди себя за пределами шести часов, я снова буду жить! Как никогда сейчас я понимал Рэйтана: хотелось сделать нечто, что заставит чувствовать себя хоть как-то, что нарушит стерильность. Губы медленно перемещались по телу в сторону сосков. - Ахх, - эхом разнеслось по комнате. – Только умоляю, не медли. Мне мало. - Жадная девочка! – Впрочем, медлить настроен не был и я сам. – Дай мне еще минуту, ты же знаешь, я с ума схожу по твоим ключицам, - и я укусил одну в доказательство своих слов. - Оох, вижу, - мы стояли очень близко друг ко другу, - мало не только мне, - она улыбнулась. Я уже был готов войти, как Мала оказалась передо мною на коленях, помогая справиться со штанами. - Можно? К черту жречество! После всего, что случилось за последний год, мне было плевать на то, что брахманам делать можно, а что – нельзя. Хотелось бы сказать, что я делал, как чувствовал, но это все же будет ложь. Мы оба делали так, как чувствовала Ама́ла. Я кивнул. Хороша, чертовка! Только сейчас я заметил на ее голове тику с дорогими камнями. Настоящий голубой бриллиант, обрамленный по краям камешками помельче. Ха-а! За время в Калькутте у малышки определенно появился вкус. Я вспомнил, как она с важным видом выбирала никчемные стекляшки на прилавке при первой нашей встрече. Как она изменилась с тех пор! Теперь такая красивая, статная. Сидит передо мною на коленях, покорная и взбалмошная вместе с тем. Интересно, изменился ли в ее глазах я? Она старалась, ужасно старалась. И я не мог не заметить этого: мне еще никогда не было так хорошо. Физически. Не знаю, как объяснить: реальность будто расслаивалась, Амала и все, что происходило между нами, было там – сверху, на верхней страте. Я же сам провалился куда-то глубже, словно все не со мной происходило. Нет, я все чувствовал, но… приглушенно, неярко. - Знаешь, я о таком не мог и мечтать. Она не могла ответить словами, но дала понять, что ей приятно это слышать более нежными движениями. - Охх, иди, иди сюда, - я коснулся ее плеч, помогая подняться, затем взял ее на руки, сливаясь в поцелуе, и медленно пошел в сторону кровати. Мои руки гуляли по внутренней стороне ее бедра, пока мы продолжали целовать друг друга. - Хочу… тебя, - едва выхватывая мгновения между поцелуями, произнесла девушка. И я вошел. Знаете, этот секс вполне мог бы претендовать на звание одного из лучших в моей жизни. Но что-то мешало, собой управлял как будто не, я просто смотрел. Смотрел и думал: упругая небольшая, но такая красивая грудь, выразительные ключицы. Большие темные глаза, тонкие руки, округлые бедра. Красивая – глаз не оторвать! Тика слетела с ее головы, грохнулась на пол. Амала даже не заметила. Почему я́ обратил на это внимание? Разве не должен всецело отдаваться процессу? А я отдавался, я был полностью там. Но какой-то другой я. Господи, звучит совершенно безобразно, как записки сумасшедшего. Но это ровно так, как я чувствовал. Наши тела так близко! Ближе быть нельзя! Что-то тако́е между нами: все, как было прежде! Но тогда я по-другому это воспринимал. Видно, изменилась не только Амала. Через некоторое время, в течение которого Амала получила несколько ярких засосов на своей прекрасной лебединой шейке, а я оказался с вдрызг расцарапанной спиной, мы кончили – практически одновременно. Амала лежала, откинувшись на подушки, слегка прикрывая глаза, и старалась отдышаться. Я тоже переводил дыхание, глядя на свою суженную. На ее длинные ресницы, с которых скатывалась слезинка и вот-вот грозила упасть на шелковые простыни. На ее обнаженную трепещущую грудь, на ее спутанные волосы. Она была по всем критериям живой, но передо мной будто снова лежала та девочка из Непала. Дэва, как же все-таки они похожи! Мне даже страшно стало. Передо мной совершенно обнаженная лежит одна из самых красивых девушек Калькутты. Смотрит на меня с таким придыханием – я понял: она шла сюда, и знать не знала, соглашусь ли я быть с ней после того, что она наговорила мне. В мыслях прогремело «в тебя я была влюблена – и это ошибка! – а его я люблю́!». Но тем не менее, она предпочла меня, не просто кому-нибудь, а Рита-Шиве. И знаете что? Я ничего не чувствовал. Она для меня ничем не отличалась от трупа. - Амала, ты можешь уйти? Я прошу. - Что-то не так? Что случилось? - Ничего, просто… - а я ведь ничего не мог ей рассказать. Ничего! Перед Амалой я был деловым, способным разобраться совершенно со всем, сильным. Мы лежим друг напротив друга голые. А она меня совсем не видит! Никто не видит! Я притянул ее ближе, аккуратно целуя в щеку: - Мне нужно работать. А когда рядом со мной ты, ты же знаешь! – Она ведь и не поймет, если попытаюсь с ней поговорить. Как странно это все! Столько проблем, переживаний на пустом месте! И почему, почему я просто не могу быть счастлив? Некогда любимая тобою девушка снова хочет быть с тобой, ты богат и знатен. Что тебе еще нужно, Амрит? Но я не знал, совершенно не знал, чего хотел. Точнее даже так: я знал наверняка лишь одно: я не хотел ничего. НИ-ЧЕ-ГО! Раньше я мечтал засыпать и просыпаться рядом с Малой, смотреть на ее по-детски наивное личико, когда та получает от меня милую безделушку в подарок, обнимать ее, когда ей плохо или страшно. А теперь? Сам прошу ее уйти? Вздор! - Нет, что-то определенно не так! – она замялась, прекратив на мгновение натягивать свое сари; ткань заскользила вниз, вновь оголяя ее торс. – Ты злишься? Это из-за Рэя? Прошу, расскажи мне. Я злился. Я и впрямь злился, но только на себя самого. За то, что вместо чувств к Амале - пустота, обманываю ее теперь; за то, что только сейчас понял переживания Рэйтана; за то, что сам усложнял свою жизнь, но ничего не мог с этим поделать – я был сам себе не хозяин. - Злюсь, дорогая Мала, злюсь. На себя. Хотел бы провести с тобою больше времени, намного больше времени, но не сейчас. Теперь я, правда, занят, - я поцеловал ее на прощание. Она теперь уже закончила со своим сари и тихонько, словно кошка, вышла из комнаты. Я остался один. Совершенно один: только я и свое отражение в мириадах стеклянных крошек, рассыпанных по полу.

***

К слову, о Рэйтане. После возвращения из Непала мы как-то по-особому сблизились, опираясь на общее несчастье – апатию и бесстрастие. Сразу по приезде он тогда поцеловал меня в лоб, словно все-все понял. Я еще удивился. Вайш всегда был загадкой: этот шельмец делал свои выводы соврешенно непонятным для меня образом и всегда, почти всегда оказывался прав. И этот раз не был исключением. Он действительно понял; точнее даже знал – сам мне рассказал позже. С поездки прошло уже немало времени, но новый виток какой-то сартровской тошноты накрыл меня после секса с Амалой, меня всего колотило. Списывая все на плохое самочувствие, я высылал из своей комнаты всех, не желая никого видеть. Единственным, с кем я мог обсудить свое моральное состояние, был отец. Но уж очень не хотелось его впутывать: я видел, он чувствовал себя виноватым. Он не думал, что выйдет все та́к, и теперь ощущал на себе груз ответственности за произошедшее. Не хотел, чтобы ему было хуже. А больше никто не знает. И никогда узнать не должен. Но Рэйтан настойчиво стучал в мою дверь, не собираясь уходить. Господи (снова каламбуры?), раз уж на то пошло, мог бы и просто материализоваться по эту сторону от двери, чего попусту напрягать мои барабанные перепонки?! - Я не хочу никого видеть, неужели не ясно, Вайш? - Амрит, нам сто́ит поговорить. - Сколько стоит? Сделай запрос на семейный счет Дубеев, только не трогай меня больше, - огрызнулся я. Ненавижу повторять несколько раз – разве можно придумать более бесполезную трату времени? Но Вайш уходить не собирался, видно, проверяя слова своего коллеги по божественности о том, что стучащим отворяют за неотступностью. Я сдался, отперев замок. - Я могу войти? - Видно, ты, действительно, вампир, а не Рита-Шива, - ухмыльнулся я, апеллируя к когда-то совершенной нами двумя ошибке. Я надеялся, он смутится, обидится и уйдет, оставив меня в покое. Едва различимые в антрацитовой радужке зрачки Рэя задрожали, а тонкие бровки быстро вздымнулсь вверх. В остальном же Вайш пытался показаться спокойным, за этими двумя исключениями ничем себя он не выдал. Переступая порог, он произнес нарочито монотонно, как бы между прочим: - Можешь отпускать свои шуточки сколько угодно, они меня не заденут, Амрит, - я-то знал: уже задели! – Однако, я на твоем месте этого бы не делал. - Вот как? Ты не на моем месте, Вайш. Проваливай. Прошу тебя, - я, тут же посеръезнев, заглянул Рэйтану прямо в глаза. Я очень надеялся если не на уважение к моему нежеланию говорить, то хотя бы на сопереживание, - я неважно себя чувствую. - И я знаю почему, Амрит. Не хочешь обсудить? Какая-то поразительная уверенность в его правоте разлилась по моему телу. Он не врал! Руки задрожали: я не хотел жаловаться, не хотел казаться слабым. Старался сохранить выстроенный образ уверенного в себе господина Дубея - наследника брахманской семьи, леворукого жреца и проч. и проч. Но… я так устал. Я понимал, насколько жалок: настроил себе тюрьму из своих же собственных предубеждений, а теперь в ней погряз. Но я ничего не мог с этим поделать! Это чувство съедало меня изнутри, паскудным червячком источая душу. Как хотелось от этого паразита избавиться! Я на все был готов пойти, лишь бы мне полегчало. И я кивнул, приглашая Вайша пройти дальше. Мы устроились прямо на иранских коврах, в обилии пестрых подушек. Я приоткрыл тумбочку, доставая наполеоновский коньяк. Он хранился для особых случаев, но сейчас я уже не думал, что когда-либо таковых дождусь. - Подай снифтеры, там лежать должны где-то, - и я неопределенно махнул рукой. На удивление, Рэйтан отыскал их быстро, и через несколько минут алкоголь уже зажурчал по бокалам. Диалог предстоял непростой. В довершение ко всему я совершенно не понимал мотивации Вайша: ну какое ему-то дело? Неужто причина в Амале? - Неужто причина в Амале? - Последняя мысль, гонимая сорока двумя градусами, сорвалась с моих уст и звонко разлилась по комнате. - Не в ней. Мы расстались, ты не в курсе? – выходит, Рэйтан не знал, что́ между мной и молоденькой Басу успело произойти. Оно и к лучшему. - Почему? Она же так тебя любила. И ты ее, я думал, тоже. Рэйтан провел по поему предплечью своей ладонью: - У меня есть руки, видишь? И ноги тоже есть. Понимаешь, … а впрочем. Откровение за откровение, Амрит. Я тебе расскажу, но только если ты поделишься своим грузом следом. - Разумная сделка. Я весь внимание, продолжай. - Понимаешь, то, что я ощущал к мисс Басу – это как руки и ноги. Мне казалось, я действительно ее любил. Это и была любовь, наверное, но… не та, о которой слагают легенды и песни. Это была та любовь, что живет три года. И я понял это как-то отчетливо. Я ведь не полностью лишен человеческого, я аватар: у меня есть тело. Мои чувства к Амале – какая-то функция мозга, не больше. Я и сейчас ее люблю, веришь – нет? – и он пригубил еще коньяка, - но только вот к чему эта любовь? В людях меня восхищает душа, амбиции, воля к жизни. А не телесная оболочка. Хотя, у Малы она что надо. - Не без этого, - согласился я. - Мне очень жаль, Амрит, что так вышло. Я такой дурак. - Хватит тебе самобичевания, Вайш. Это и ее выбор был тоже. А вообще, - выбор… выбор… я вспомнил строчки из его дневника, - ты даже радоваться должен. Ты знал, что судьба распорядилась по-другому, а ты взял, и забрал у нее то, что хотел сам. Ни это ли воля к жизни? Ни это ли амбиции? В каком-то смысле, ты больший человек, чем кто бы то ни было. Возможно, то была игра освещения, но мне показалось, что как-то по-иному заблестела его антрацитовая радужка. Он долго смотрел на меня, не решаясь сказать что-либо. Смотрел и улыбался так, как только он один умел: своими лисьими глазами лишь только, ни один мускул его лица при этом не дрогнул. - Почему ты все это мне говоришь? Тебе бы следовало меня ненавидеть. Не влез бы, Амала бы согласилась быть с тобою сразу, и не было бы ничего… - Ты же все знаешь? - Про труп-то? – Он как-то горестно кивнул, после чего налил себе еще коньяка. – Как не знать. - И откуда? - Я тоже выпил. Копался у отца в голове? - Нет, не посмел бы. И тут меня осенило. Точно! И как я сразу этого не понял? Знал же, что девчонка не своей смертью умерла. - Тамас-Витала… Она попала к тебе в Тамас-Виталу! Так что же: она сама, или отравили? - Как знать… Яд приняла сама, но потому только, что ей жизнь «отравляли» каждый чертов день. Впрочем, ты действительно хочешь о не́й побеседовать? Мы договорились: теперь речь о тебе. - Как скажешь. Только выпьем для начала еще, - я достал из своих запасов бутылку хорошего виски. Ну то есть как хорошего: я не особо разбираюсь в виски, но он был достаточно дорогим для того, чтобы считаться хорошим. Мы почали бутылку, и я затянул свой рассказ: - Вот я тогда ебал ее труп, - я был уже порядком пьян, чтобы заботиться об удобоваримости своей речи, да и карари научили меня не только предаваться утехам на кладбище - ебал и думал: это ведь последний для меня шанс. Я так долго искал себя, нигде, нигде не мог найти. Меня нет там, где я мог быть по праву рождения, нет и там, где мог бы скрываться по собственному желанию. Я трахал эту малышку, преодолевая рвотный рефлекс всем своим естеством, и знаешь? Знаешь, что я понял? Я кончил и понял: я, блять, выебал труп. Вы-е-бал труп. И больше ничего. Все мои попытки узнать себя – это как ебать труп. Вся моя жизнь – это секс со жмуром: я что-то делаю, стараюсь, перехожу сквозь грани разумного. А по итогу получается, что я просто… ну ты понял. Я знаю, зацикливаться на проблемах бытия в высшей степени глупо. Разумный человек живет, как живется. Но мне не живется никак, Рэй! И я ничего, ничего не могу с этим поделать. Все мои попытки хоть как-то разобраться привели к тому, что я оказался на кладбище. И знаешь, теперь, выходит, и моя последняя надежда вышла? Мне один знакомец рассказал как-то историю: Был ему каким-то внучатым дядей – седьмая вода на киселе в общем – один немецкий философ. Вторая Мировая тогда шла – тяжелые времена. Жизнь вынудила мужика – подкрутила так свои обстоятельства – работать надсмотрщиком концлагеря. Не знаю уж, насколько и правда то была необходимость, но я не хочу, не хочу никого судить – это просто история. И вот заключенные того концлагеря продемонстрировали неимоверную какую-то волю к жизни и жажду свободы. Им не так много полагалось на сон, но каждый день под покровом ночи они методично пробирались к лагерной стене и начинали рыть. Рыли подкоп они ложками – получалось медленно, но едва ли это их останавливало. Они не высыпались, стирали в кровь руки, неимоверно уставали, но не сдавались. Но едва ли такой рьяный труд мог бы ускользнуть от внимания надсмотрщика. Мужчина заметил, как несколько заключенных шорохаются у стены после отбоя. Ты можешь себе представить, что они испытали, как сердца их рухнули в пятки, когда сидельцы поняли – их раскрыли?! Немец подошел к ним, тихонько так, успев еще некоторое время понаблюдать за работой. Они должно быть с жизнью попрощались! Однако, надсмотрщик посмотрел на них с какой-то жалостью что ли – это можно было заметить даже в кромешной тьме – и спокойнл произнес: - Ну и что ложками копаете? Взяли бы уж хотя бы лопаты. Ну что медлите? Берите лопаты, скорее! Берите и ройте. Заключенные шокированы, в полном непонимании происходящего, но все же пошли за инструментом – приказ, как тут ослушаешься? Неужто, он им собирается помочь? В общем, взяли они лопаты и стали рыть. С ними – ясное дело – все пошло быстрее, яма росла на глазах. Копали они, копали и… - Ну, что? Видите? – задал вопрос немец. Перед сидельцами показалась глухая бетонная стена – она, как оказалось, уходила глубоко в землю – попытки рыть окопы заранее обречены на провал. Надсмотрщик продолжил: - Видите стену? Знаете, кто такой человек? Человек – это тот, у кого есть надежда. Надежда и будущее. А вы, вы видите свое будущее? У вас его нет! Нет! А, соответственно, вы и не люди вовсе! Такая вот история. Тот, у кого нет надежды – не человек, Рэйтан. У меня ее нет, после того, что случилось: я ее потерял безвозвратно. Не говори мне, что думаешь. Прошу, не говори. Я знаю: все это блажь, знаю! Но ты просил изложить тебе то, как я чувствую – я от тебя не скрыл, ничего не скрыл, - и я глубоко вздохнул, отхлебнув обжигающей жидкости. В комнате повисла тишина. Она давила, рвала душу, стискивала в своих объятиях, душила. Но никто из нас отчего-то прервать ее все не решался. Мы просидели так долго – не могу назвать в точности время – изредка звеня бокалами. Мне казалось, я слышал, как бьется у Рэйтана сердце. Наверное, он и стук моего слышал тоже. На секунду мне показалось, что Рэй вот-вот решится вырваться из немого царства, вот-вот что-то скажет: он неловко мял кисти в замке, чуть вздымая свои черненые бровки. Он всегда так делал – насколько я смог уловить из нашего знакомства – когда собирался поднять какую-то важную, но такую нелегкую тему. Но сейчас отчего-то не решился. Может, оно и к лучшему. Вайш все мялся, пересиливая себя, еще какое-то время, а потом придвинулся ко мне чуть ближе и обнял. Я склонил голову к нему на плечо. Он не знал, что сказать, чтобы мне стало легче. Я не знал, что мне нужно услышать. Это было все, что он мог мне предложить – свое плечо и объятия. Но и их мне было чересчур много – он ведь не должен! Мы не были друзьями в каком-то общепринятом смысле, он не был связан со мной никакими обязательствами, я никогда не делал для него ничего́. Почему сейчас он помогает мне? Спрашивать было бы глупо – скорее всего, он и сам не знал ответ на этот вопрос. Но столько тепла и какой-то житейской прелести было в том его жесте. Забавно. Всегда человеком считал себя я и упрекал Рэйтана в бесчувственности, а теперь все наоборот. Он такой загадочный и нелогичный, а я лишенный своей людской составляющей, надежды и будущего. Мы словно поменялись ролями. Но он не платит мне той же монетой, он меня поддерживает. Амрит, какой же ты sala-kuttaa! \прим. Если помните, это что-то около «тупой ублюдок» на хинди\. Почему, когда Рэй говорил тебе о своем «желании желать» ты не мог его просто обнять? Впрочем, прошлого не воротишь. Жалеть об этом – только омрачать текущий момент.

***

Наверное, я решился уже тогда – при разговоре с Рэйтаном. Но окончательно… Было и еще одно событие. Оно меня потрясло, выкинуло словно - опять в то мрачное прошлое, тени которого я отчетливо пытался перекрыть надеждами на свет и любовь в своем грядущем. Теперь же, когда будущего у меня, очевидно, не было – стена, за которой я прятался всю свою сознательную жизнь, исчезла. Страдания физические духовных собою не перекроют – разные уровни бытия. Догадываться об этом я стал еще при первых своих жреческих аскезах, а окончательно осознал тогда – на паперти. Последнее время я все провожу у себя в комнате, изредка спускаясь к обеду. Так было и в тот раз: я вышел для принятия трапезы. Разумеется, можно было попросить кухарку или еще кого из слуг приносить еду сюда, но, в дополнение ко всему, мне не хотелось доставлять беспокойство близким. Для отца, дяди, кузенов и Амалы, кстати, тоже я усердно работал над какими-то документами из семейного архива днями напролет. Для всех них Амрит – эпикуреец, прожигатель жизни: мне никто не поверил бы, запрись я в комнате совсем, непременно бы поползли перешептывания, кто-то бы начал волноваться. Отец, Амала да и Вимал с детьми, наверное, тоже по-своему меня любили, и я хотел отплатить им тем же, а именно не ввязывать в перипетии своей поехавшей крыши. Обед затянулся, плавно перетекая в ужин: родственники давно меня не видели и все интересовались чем-то, я никак не мог отлучиться из-за стола. Я вернулся в комнату лишь за полночь, как сейчас помню: Темный коридор, тени деревьев танцевали на холодных стенах, зябко. Я поднимался с осторожностью, тихо: некоторые слуги уже спали. Опять все так неправдоподобно! Опять словно слоится реальность, опять все не со мною будто. Я открываю дверь, правой рукой нащупывая выключатель. Моя обитель вспыхивает яркими красками, чересчур яркими – словно под ЛСД (да, у меня и ни такой опыт был). И самым ярким – не по цвету, по смысловой нагрузке – пятном в ней оказывается мой стол: на нем, распластавшись нескладно, лежит она! Моя девочка! Бездыханная, холодная! Я кинулся ее тормошить: тщетно! - Ты притворяешься, милая! Перестань! Это слишком злая шутка! Она молчит, недвижимая на мраморе столешницы. Ни звука не издает. Я еще уходил на обед: она сидела у меня на плече, ластилась так приятно к моей щеке, что-то ворчала на своем птичьем… А теперь? Это вздор, этого просто не может быть! Что могло случиться? Убилась обо что-то? Нет, невозможно! Лакшми умная, она не стала бы стремглав нестись на стекло. Она тут уже около полугода, все знает. Что, блять, могло произойти? Ответа на этот вопрос у меня нет и теперь. Ни к каким животным я не привязывался после Бондху. Мне было тяжело осознавать, что однажды я могу с ними расстаться вот так: неожиданно, несправедливо. Он лежал предо мной тогда, забитый камнями и истыканный палками, тычась в рубашку своим холодным носом, в последний раз тычась: так, как умел только он. Ни одно существо не должно та́к страдать, ни одно. Я, кажется, уже упоминал: после такого зрелища я еще долго не мог говорить: вид мучений беззащитного живого существа настолько меня поразил. К чему ему было рождаться? Чтобы умереть вот так? После всего произошедшего мать старалась меня утешить, как могла: она обещала мне помолиться в храме, говорила, что де непременно он переродится в кого-то другого, может, человека, скорее всего – раз при этой жизни он был таким славным – в какого-нибудь царя или известного монаха, что, может быть, мы даже подружиться сможем. Но она испугала меня еще больше: переродится? И опять, опять непременно будет страдать! Как страдал сейчас я, как страдали мои родители, глядя на заплаканного сына? Страдания, страдания, страдания. Неужели, нет места ничему приятному в этом мире? И все хорошее, что только может даваться нам – есть лишь для того, чтобы нам стало еще больнее, когда нас с этим разлучат? Ох, мой милый, добрый и ушастый друг! Ты не можешь рассчитывать даже на крохотную толику той верности, что оказал мне! Даже после смерти я заставляю тебя страдать! Мне вспомнились мои же строчки: «Мое первое убийство я совершил, когда мне было чуть больше семи. И до сих пор я не жалею об этом. И никогда жалеть не стану». «Нет, я убил! Я начал еще ребенком! Я убийца! Каюсь,… я не должен был быть так жесток». Твою светлую память, дружочек, предал даже твой хозяин, чуть стоило ему показать возможность выйти из страданий собственных, так он тут же забыл о боли других. Пишу сейчас, и ненавижу себя за это. А теперь еще и Лакшми… С чего я вообще взял, что имею право заточить птицу в неволе? Не знаю, о чем я думал, когда подбирал ее. Наверное, как всегда – о себе самом. Должно быть, надеялся, что она отплатит мне за это каким-то теплом и заботой, которых мне так тогда не хватало. А теперь снова смерть! Смерть – это всегда больно, всегда страшно, всегда уродливо и всегда некрасиво. Прости меня, дорогая Лакшми! Прости меня, если сможешь, мой Бондху! Но есть еще и люди, перед которыми я хотел бы извиниться:

Амала.

Моя дорогая, милая, нежная и трепетная, до ужаса сексуальная, прекрасная, но с шипами. Моя розочка, моя Амала! Мне до ужаса стыдно, что я не смог с тобою быть! Но, право, ты, заслуживаешь лучшего! Я неуважительно к тебе относился, возможно; поначалу так точно. Считал тебя недалекой, поверхностной. Но ты, ты сама жизнь! Ты ее манифест, такая же прекрасная по своей сути и такая же загадочная. Ты без остатка всегда отдавала всю себя тому, кто в этом нуждался. Ты лучшая из детей богини! Хочу, чтобы ты знала, моя дорогая Амала, ты была единственной девушкой, которую я когда-либо любил. Это многое значит. Жаль, что понимаю это лишь сейчас, когда чувствовать уже ничего не способен: но это не просто связь, Розочка. И это не слепой рок, на случай нас связавший. Ты икона, ты мурти (прим. статуя, изображающая дэву в индуизме), ты образ того, как бы стоило прожить жизнь мне! Стоило, но я все сделал как не надо. И я искренне – если бы мог изменить хоть что-то – тебе говорю: я хотел бы быть как ты, быть тобою! Но при этом, я любил именно тебя, а не свое в тебе отражение, дорогая. Спасибо тебе, моя милая: мне всегда было хорошо, пока мы были вместе.

Рэйтан.

Рэйтан Вайш, Махадева, Рита-Шива! У тебя много имен, но, я знаю наверняка, только одна личность. Л И Ч Н О С Т Ь, Рэйтан! Понимаю, тебе нелегко приходится, и я прошу у тебя прощения: я не должен был завидовать тебе, не должен был считать твои проблемы менее значимыми потому лишь только, что у тебя-то смысл в жизни есть. А я, каюсь, так считал: думал, что «следить за порядком» хоть как-то проясняет ситуацию с тем, зачем ты здесь, я́ же не знал ничего. Но ничерта это не проясняет, я только сейчас осознаю это. Какие-то никчемные слова, которые понять можно пятьюстами разными способами. Но вот только их наличие в принципе не позволяет тебе от них абстрагироваться. Ты вынужден каждый раз, принимая наказание за какие-то «проступки», играть в «угадайку» с судьбой, хоть я и не люблю это слово. Но знаешь что, Рэй? Нет никакой судьбы! Верить ей – попросту ебать труп, это все, что я смог понять в этой жизни. Еще хочу извиниться за то, что не обнял тебя тогда: ты мне рассказывал о своем желании желать. Ты так много для меня сделал! Ты говоришь, что не любил Амалу? Может, ошибаешься? Впрочем, я желаю Вам обоим счастья: вместе или порознь. И да, еще кое-что. Не воспринимай, пожалуйста, мое поведение как нежелание видеться с тобою лично, это не так! Я просто устал, мой дорогой друг. Спасибо тебе, Рэйтан Вайш. Я ведь могу назвать тебя другом?

Отец.

Папочка! Я всегда хотел назвать тебя так! Прошу тебя, прости! Ты говорил, что жил ради меня только – мне очень стыдно за это. Ты не старый еще человек, красивый и очень умный, а всю свою жизнь посвятил культу и мне. Даже быть с любимой женщиной не смог! Умоляю, поживи для себя немного; и прости, что забрал у тебя лучшие годы твоей жизни. Не вини себя за Непал, это мне помогло, правда! Я вижу, как ты мучаешься, но стараешься никому этого не показывать. Я знаю: ты понимаешь: не работаю я тут ни над какими документами, но искренне надеешься, что ошибаешься. Однако, все равно продолжаешь терзать себя за то, что твоему сыну плохо. Я так перед тобой виноват! Ты дал мне все, чтобы я был счастлив, связал меня ритуалом с самой необычайной девушкой в мире, дал мне прекрасное образование, а вместе с тем со всем и хлеб насущный. Благодаря тебе я никогда ни в чем не нуждался. Прости, что не смог показать тебе, как я сильно это ценю. Я люблю тебя, папочка!

***

*Запись на подходящей к концу последней странице станице, строчки еле втиснуты*: Вот и подошел к концу мой дневник! Впрочем, не то что … (далее неразборчиво).