Сердцебиение

Когда Тацухико впервые встретил в своих владениях Фёдора Достоевского, ему показался он весьма родным. Будто что-то столь незримое обыденному взгляду объединяло их души, скрепляя между собой, натянутыми из-за частых разлук, тяжелыми жгутами. Жгуты постепенно накладывались друг на друга, объединяясь в один слой, при каждой очередной встрече в стенах, защищающих от унылого бытия мира, и это позволяло Шибусаве больше познать союзника. Фёдор являл собой Бога, самолично решив как поступить с целым людским миром особым способом. Это заинтересовало потерянную в вечном томление душу ценителя истинного искусства чужих даров. Нареченный Бог способен был внести в жизнь его новых красок. Но Бог далеко не был неповинным, среди смертных имея титул Демона. Шибусаве было плевать на титул Фёдора, главное это то, какой огонь разжигался внутри при взглядах. Смотря на Достоевского в новых одеяниях, Шибусава с вдохновением мечтательно о чем-то думал и стоило Фёдору обратно переодеться, — мол не хочет он пока что принимать чужую сторону, якобы находится в раздумьях над дальнейшим планом, — так все чувства уносил лёгкий порыв ветра. Ни появившийся вскоре Дазай Осаму не мог вернуть это самое вдохновение. Только один Достоевский, со своей русской душой, пленительно завораживал взгляд. Шибусаве казалось, что стоит действовать решительнее. Как именно было не понятно, но стоило было что-то предпринять, дабы возможность больше проводить время в компании русского осуществилась. Каждая встреча проходила со своей изюминкой, позволяя пополнять чашу чувств с воспоминаниями. Все же просто встреч с каждым днем было мало и хотелось стать ближе. Вывести собеседника на большие эмоции, а не наблюдать обычную праздность в сливовых глазах, таящих в себе множество ходов на шахматной доске чужедалья. Фёдор явно был способен показать свой огонь жизни, за которым так длительно гонится Тацухико, забирая с собой одну жизнь за другой. У Фёдора душа демоническая и спрятана слишком хорошо. Она стала одним из главных блюд, которое хотелось попробовать как можно скорее. Сидя в своих владениях, в одном из огромных залов, Шибусава расслабленно закидывает ногу на ногу, складывает ладони на колене и откидывает голову на спинку небольшого дивана. В пространстве гуляет музыка. Музыка игры на виолончели, пока сам её создатель с закрытыми глазами проводит манипуляции умелых рук с инструментом. Достоевский сидит на достаточно дальнем расстоянии от Тацухико, однако это не мешает мужчине лениво бегать взглядом по чужим изгибам тела, не скрытыми тканью плаща, оставленного в отдельной комнате с шапкой. Игра Фёдора в этот вечер становится новым открытием, внося в мёртвый особняк волшебные ноты. Не узнай Шибусава за утренним чаепитием об таких умениях союзника — всей этой атмосферы просто-напросто не было, а сам он корил бы себя за упущенное. Ведь каждая тайна сладка и желаема быть раскрытой. — Изумительно. — шепчет он, с увлечением впитывая в себя последние ноты, разразившие зал. Фёдор поодаль звонко усмехается, ещё пару раз мазнув смычком по струнам и неспешно раскрывает глаза, устремляя взор на сидящую в белоснежных одеяниях фигуру. Тацухико ловит этот взгляд своим, читает в чужих глазах некий знак, словно Демон ждал этой реакции. Демон все делал ради забавы, зато получил прекрасного слушателя, которому только нужно внести в жизнь мелодию пиршества. Так или иначе, для Тацухико этого становится сразу же ничтожно мало. Он поднимается со своего места, быстро сокращая расстояние, разделяющее их с Достоевским, и тенью заходит за его спину, пока второй отводит голову, смотря перед собой — того не интересует чего хочет первый. Рубиновые глаза внимательно изучают угловатые плечи, задерживаются на спине. Не смотря на рубашку, спина Фёдора в нынешнем положении являла собой некую красоту, обтянутая ненужной тканью. Шибусава тянет руку к этой спине. Лёгкое касание в районе лопаток заставляет Демона насторожиться, но молчать. Ладонь накрывает собой первые позвонки, а вскоре пару пальцев невесомо стекают дальше по изгибу, доходя до поясницы и быстро возвращаются на первоначальную стадию. В этот момент Фёдор резко поджимает губы, сжимая в руках смычок. — Что ты задумал? — скрипучим голосом задаёт вопрос Достоевский, постаравшись расслабиться в спине. — К чему такой вопрос? — Шибусава мягко улыбается краешком губ, выводя на ткани рубашки своеобразные узоры пальцами от позвоночника до лопаток и ощущение чужого большего напряжения приятным покалыванием отдаётся через кожу подушечек. — Я хочу чуть больше изучить тебя и, думаю, ты не против. Шибусава прекрасно знал о способности союзника, но страха быть убитым в сию же секунду никак не было. Под подобной уверенностью он ведёт уже ладонью к плечу, оглаживая болезненную худобу. На его губах расплывается блаженная ухмылка. Осознание того, что Фёдор никак не намеревается сопротивляться, неожиданно учащает сердцебиение и руки мелко дрожат в желании разорвать одежду на Демоне, дабы насытиться жаром тела. Тацухико ближе склоняется к Достоевскому. Зарывается носом в неровно стриженные волосы где-то в районе уха и поддаётся своему желанию, накрыв обеими ладонями натуженные плечи, с силой сжимая. Он начинает прерывисто дышать в локоны волос, от чего Фёдор резко поворачивает голову в сторону. Это позволяет коллекционеру словить своими губами его, — такие сухие и холодные, — несдержанно выдыхая. Обычное прикосновение губ к губам. Ничего более. Достоевский чуть сводит брови к переносице, хмурится. Шибусава толком не целует, лишь быстро выпрямившись, протягивает свою руку к нему и ждёт. Ждать долго не приходится, ведь Фёдор нерешительно подымается со своего места, оставляя инструмент на остаток вечера в молчании и вкладывает руку в более тёплую. Демону интересно понять, чего ещё хочет эта персона. Тацухико ближе притягивает Достоевского к себе, укладывая вторую ладонь на тонкой талии, и не прекращает улыбаться. Улыбается он не только губами. Глаза его горят улыбкой, пока он медленно делает шаги, уводя за собой союзника. — Я, между прочим, сегодня должен вернуться к себе. — Фёдор напоминает сказанные с утра слова, плавно двигаясь за ведущим. — Ничего, — Шибусава усмехается. — Сегодня, лучше, останься со мной. Дазай не придёт и у нас есть время побыть вдвоём. — Вдвоём? Как-то ты увлёкся мной, мой друг. — Возмо-о-ожно. —загадочно тянет он. Они не идут куда-либо, как первоначально думалось Достоевскому, когда позволил себе взяться за руку. Шибусава вытанцовывает с тем небольшие круги по залу, не сводя взгляда с холодных глаз. Фёдор достаточно легко двигается, без неуклюжести, и это Тацухико нравится. Для них обоих не играет музыка. Тишина — их музыка. Тишина, в которой нет никого другого, нет ненужных глаз, звука вечерней Йокогамы. Тишина, наполненная немного успокоившемся сердцем. Коллекционер подводит небольшой танец к концу, остановившись у дверей зала. Он не убирает руки, а, напротив, обеими прижимает за талию вплотную к себе и поддаётся лицом ближе к лицу Фёдора, так не решаясь отнять возбужденного взгляда. Не целует, не выдаёт каких-то новых сюрпризов. Только смотрит. Опускает, спустя мгновение, взгляд на губы Демона, подметив, что те приоткрыты. Шибусава нетерпеливо облизывает свои, пустив смешок. Сердцебиение вновь уверенно набирает скорость, предвкушая, разгоняя застылую кровь в жилах и отдаёт гулко в виски, падая ударами ниже живота, к начинающему разрастаться узлу опьянения. — Ну? — с ощутимым раздражением в голосе выдыхает Достоевский, цепляясь жилистыми пальцами за плечи оного. Фёдор вдруг тихо охает, будучи резким движением грубо вжатым в широкую дверь зала. Шибусава меняется с ним местами и льнет к телу всем своим. Губами впивается в губы Достоевского с настоящим поцелуем. Активно сминает своими, более часто дышит и получает ответную реакцию. Он мажет языком по нижней губе, с великодушным приглашением вторгается в рот, сталкиваясь с языком Демона. Поцелуй выходит как-то уж слишком пылким, кусачим, мокрым и наполненным громким дыханием. Руки, что одного, что второго, беззастенчиво хватаются за тела. Фёдор, неожиданно для себя, очень смелеет, позволив изучать свои изгибы, цепляясь за спину коллекционера и зарываясь в длинные локоны волос, тем самым спутывая их. У Шибусавы сердце готово разорваться, особенно, когда он целует тонкую шею, еле как разорвав поцелуй, и чувствует губами ускоренный пульс союзника под нежностью холода кожи в районе сонной артерии. Как же это заводит. — Чёрт… — шипит на грани рычания Тацухико, зубами вгрызаясь в мраморно-белую кожу со всей дури, подобно бешеному зверю, и с наслаждением вслушивается, как Фёдор терпит, со свистом втягивая воздух в лёгкие через плотно сжатые зубы. — Чёрт! Не смей сбежать! Проклятье, преследующее Шибусаву по жизни, называлось достаточно просто. Сердцебиение. От одного сердцебиения, — не важно будь то своё или пассии, — ему молниеносно сносило крышу. Это контролируется с чувством сердцебиения дара одарённого, но не с человеком, которого хочется вскрыть, изучить вдоль и поперёк. Что уж там говорить за просто «изучить», Тацухико сейчас хочет трахнуть Фёдора. Хочет почувствовать вспыхнувший жар тела, разорвав острыми когтями грудную клетку, вынуть оживлённое сердце и проглотить, чтобы насытиться сполна. Хочет увидеть огонь демонической души, жизнь в глазах вместе с желанием. Хочет подчинить, заставив бессильно пасть на колени, так как это больше разгорячит унылую душу. Хочет Фёдора в этот вечер по-особенному живого. Пока сердце пляшет в груди, Тацухико разворачивает Фёдора спиной к себе. Достоевский тихо смеётся, оглянувшись через плечо. Подставляет своё тело, оперевшись ладонями на дверь, выгибаясь в спине и гадко усмехаясь, будто на самом деле, он взял верх над коллекционером. Честно говоря, так-то оно и есть, но для возбужденного разума Шибусавы все раскладывается в другом направлении. Для Шибусавы сейчас он один имеет право брать верх, срывая с тела Демона брюки вместе с нижним бельём до колен. Ни к чему лишняя церемония. — На сколько же тебе меня мало? — Демон в открытую смеётся над ошалевшим, пусть сам возбужден не меньше. — Я сделаю тебя своим. — в бреду шепчет Тацухико, поверхностно изучая длинными ногтями бедра Достоевского и тазом плотно прилегая к обнаженным ягодицам, позволив второму в полной мере почувствовать переполняющую жажду. — Заставлю открыться мне. — Ну да, ну да. — хихикает Фёдор, скаля усмешку. — Я убью тебя, Фёдор. — он скалится в ответ. Хотел бы русский поведать историю о том, что его смерть уже входит в планы совершенно другой персоны и тот явно никак не намерен уступать, единственное сказать это не удаётся из-за вырвавшегося наружу хриплого стона, так как Шибусава опустился на колени. Не просто опустился на колени, а языком принялся мокро вылизывать худые бедра, жёстко сминая руками девственную кожу. Достоевский мысленно материт на своём родном языке ногти Тацухико, ведь они неприятно царапают, по желанию хозяина где-то оставляя следы. Ладонями коллекционер ведёт выше, накрывает совсем немного мягкие ягодицы и разводит полушария в стороны, открыв обзор на напряженное колечко мышц. Такая открытость перед партнёром смущает даже того же Демона, пока Шибусаве просто охуенно. Охуенно видеть, несмотря на крысиный образ жизни в помойках, абсолютно чистого и гладкого Фёдора. И когда он только успевает следить за гигиеной? Сейчас вовсе не стоит заморачиваться над ответом на вопрос. Шибусава, долго не раздумывая, губами прижимается к мягким мышцам ануса. Хватает за таз, стоило Фёдору изумленно поддаться вперёд, в попытке скорее сбежать, и удерживает на месте, возвращая ладони на ягодицы. Языком широко мажет по мышцам, принявшись играться. — Блять!.. — не выдерживает так-то Фёдор, матеркнувшись на русском, благо дальше продолжая на японском. — Ты совсем идиот?! Достоевский с характерным стуком несильно ударяется лбом об дверь, раскрыв пылкие губы и дышит тяжело. Он сжимает ладони в кулаки до побелевших костяшек, зажмуривает глаза. Ощущения не столь неприятны как необычны. Не каждый день, простите уж, его кто-то вылизывает прям там! В таком положение тяжело держать привычную выдержку. Тацухико вовсе плевать. Его кончик языка аккуратно входит в неразработанные пока что мышцы и он с большим наплывом азарта мурлычет себе под нос. Языком глубоко не получится уйти, но кто сказал, что на этом будет конец? Пока что Шибусава хочет сломать тело в своих руках подобным способом. Он то целует, то вылизывает, проникнув языком немного глубже, смущая сильнее пошлым причмокиванием. Ладонями грубо мнёт сухой зад. Похуй, что Фёдор настолько худой, что даже его задница по плоскости может обогнать любые поверхности столов. Это далеко не самое желанное. Стоны — вот, что вкуснее. Один болезненный стон разрезает тишину, покамест Шибусава смотрит как один палец исчезает в проходе. Слюна не лучшая смазка — давно каждому известный факт, кто хоть раз спал с мужчиной. Тацухико же никак не собирается медлить, разрабатывая стенки изнутри первым пальцем, волшебным образом никак не царапая ногтем все внутри. Губами он буквально присасывается чёртовой пиявкой к ягодицам, оставляет багряные засосы и тихо посмеивается при вздрагиваниях Достоевского на каждую добавочную метку. — Какая же ты сука… — Фёдор находит в себе силы говорить, заняв себя покусыванием фаланги большого пальца правой руки, чтобы избавиться от дискомфорта растяжки. — Расслабься, Фёдор. — урчит довольно в ответ названный. — Мх! Расслабиться у русского получается плохо, как и принять второй палец. Тацухико, тварь, жалеет хотя бы слюны, от чего растяжка идёт в разы болезненно, зато не упускает момента для укусов на заднице. Ради Бога, у Достоевского пятая точка ни капли не эрогенная зона, чтобы настолько много уделять ей внимания. Шибусаве и на это плевать. Он слишком увлечён изучением пальцами стенок, в поисках заветной точки, проигнорировав то, что Фёдор за начатый процесс успел раскиснуть — возбуждение спало. Поймите правильно, тяжело ловить кайф от хуёвого обращения к телу, ко всему не имея какой-либо любви к мазохизму в любом его проявление по отношению к себе. К счастью, старания Шибусавы окупаются. Стоит согнуть пальцы под нужным углом, чуть-чуть царапнув нежные стенки внутри ногтями, и Фёдор непривычно звонко стонет, изумленно распахивая глаза. Подушечки пальцев внутри активно массируют простату под окомпонент продолжительной мелодии стонов. Для Тацухико это лучшая музыка, у которого разумность давно помахала ручкой на прощанье, а в голове гудит один звон сердца с бархатным голосом Демона. Достоевский слегка поддаётся на манипуляции пальцев и кровью, от свежих ранок на фаланге, марает губы. Не остаётся у него желания грызть измученную кожу. Ни Шибусава, ни Фёдор, теперь не задумывались остановиться на достигнутом. Коллекционер, вдоволь испив голоса, вынимает пальцы, вслушиваясь в облегчённый стон с обрывистыми вдохами. Он поднимается на дрожащих ногах, скорее дрожа всем телом, так как руки никак не слушались, пытаясь расправиться с белыми брюками и ремнём. Достоевский, едва отойдя от стимуляций, устало оборачивается, наблюдая за смешными попытками первого взять волю в кулак. Точнее говоря, эрегированный член в кулак, бросающийся видным стояком в глаза. Да уж, хорош фетишист предпочтениями и членом. Такой на дороге не валяется. Фёдор хотел было сделать некий комплект, — по его весьма скромному мнению, подходящий под атмосферу, — но удовлетворенно улыбается широкой улыбкой, заслышав звон пряжки ремня, отворачивая голову к двери. Тацухико более удачно справляется с пуговицей и ширинкой, спуская брюки с боксерами, следом свою накидку. Пару раз проводя по всему органу ладонью, распределяя обильно выделившийся предэякулят, задирает повыше рубашку русского. Делает небольшой шаг назад, притягивая следом Достоевского, дабы мог он сильнее прогнуться в пояснице, и оттягивает одно из полушарий ягодиц, открыв обзор на ложбинку, по которой в мгновение стекает слюна. Шибусава ловит хоть какую-то смазку головкой члена, придерживая его свободной рукой. Головка дразняще спускается к мышцам ануса, кружа урертой по очертаниям. — Тебя ещё просить нужно? — раздражённо шипит Демон. Так дело не пойдёт. Вначале возбудили, затем обломали, вновь возбудили и бездействуют. Где взять документ о расторжении контракта между ними? А данный документ вообще существует? Мысль, касательно расторжения контракта, Достоевский быстренько откидывает пока что в сторону, напрягаясь в плечах. Шибусава молчаливо успел проникнуть крупной головкой, воспользовавшись моментом. Спасибо и на том, что не вставляет за раз по самые яйца, а думает об общих ощущениях, плавно входя сантиметр за сантиметром, пока член полностью не оказывается во власти жара нутра. Тацухико в этот самый момент гортанно стонет, руками цепляясь за слегка открытую талию русского. Ощущение того, будто он чувствует его пульс будучи одним целым, — может оно так и есть, — готово покорить моментальным оргазмом. Так глубоко, до одури тесно, немного больно, жарко и звонко. Звонко колотятся сердца обоих, что видно по часто вздымаемым грудным клеткам не от одного сбитого дыхания. Первый толчок даётся весьма тяжело. Оба, кажется, пали в бессилие при переизбытке эмоций, что Фёдор готов подумать, будто он сам поганый фетишист на какое-то дрянное сердцебиение, сейчас получающий от ударов органа в груди нивъебический кайф.Тацухико без лишних слов обоим даёт пару минут на собрать мысли и хоть перевести дыхание, откинув голову назад с закрытыми глазами. Удары сердца не намереваются прекращаться, прибавив сил на последующие толчки. Более резко, зато глубоко и точно попадая по чувствительным мышцам внутри. — Ты ведь способен на большее… — подаёт осипший голос Достоевский, не оборачиваясь. — Сдержи свои сказанные слова, иначе…! — Никаких иначе. — рычание в ответ. Шибусава грубо натягивает за талию на свою плоть Фёдора до звонкого шлепка кожи об кожу. С этого все начало набирать обороты — пространство активно наполняется звуками раскалённого секса. С большим количеством фрикций стенки податливее и это позволяет более не чувствовать дискомфорта, взяв остервенелый темп. Одно желание достигнуть разрядки, извести тело, утолив огонь сердца, уверенно движет всем процессом. Достоевский здесь полностью открыт, получая от животной силы коллекционера дозу наслаждения. Он, в любом случае, оказывается руководителем чужого разума, спрятав на губах ехидные ухмылки. На возбужденный член его ложится горячая ладонь с чёрными ногтями и можно было бы поблагодарить за проявленное милосердие да только с губ срываются одни сладкогласные стоны. Шибусава двигает ладонью в такт своим движениям, либо хотя бы пытается, уделяя достаточное внимание сочащейся естественной смазкой головке. Ему в удовольствие касаться самых чувствительных зон, а игра с ягодицами была лишь так, ради забавы. Все равно из эдакого занятия ничего путного не вышло, зато сейчас карты выпадают высшей комбинацией. Стоит, под конец, расставить все точки над «и». В них нет ни капли любви. Они даже не друзья. Они союзники, каждый ждущий друг от друга удара в спину и объединенные похожими целями по улучшению гнилого мира. Для Тацухико Фёдор стал Богом, показав как ярко может гореть душа, подойди ты с другой стороны, даже не замечая, что на деле Демон мастерски управляет всем. Демон, готовый пойти на все для осуществления своих целей, наплевал на обычную мораль. Ведь когда все это закончилось, осталась одна приятная усталость в теле, полное удовлетворение после одновременного сладострастия и грубый запах от двух тел. Когда все закончилось, они продолжили мирно жить бок-о-бок какое-то время. Дазай, нынешний детектив с чёрной кровью Портовой Мафии, находился рядом, не подозревая об произошедшем между двумя соумышленниками, а может просто не задумывался над ненужным. Фёдор был так же рядом с Тацухико, однако лишний раз не давал тронуть себя, списывая все на присутствие Осаму в стенах особняка. Фёдор провернул далее все в свою сторону, откинув прошедшие моменты просто-напросто в мусорку. Скинул с шахматной доски, в пропасть, суицидального ублюдка. Пробатил истинный облик Шибусавы. В результате не смог в полной мере достигнуть желаемого, потеряв двух пешек. Впрочем, насколько же прекрасным вышел спектакль, жаль коллекционер навсегда останется одной пылью в пространстве. Да он будет и забыт, поскольку Николай Гоголь, самый лучший друг, займёт все мирное время жизни Достоевского, будучи похуже потерянного союзника. Нет, не похуже… За задницу то Николай не кусает и, вроде бы, на друга идиотских фетишей не имеет!