молодость

курсед уже успел сделать вывод, что постоянно плохо это тоже стабильность, своего рода. успевает подумать, когда отхлебывает с горла пару глотков вина, жмурится от того, что акума на кухне свет включает и тянет носом воздух. — алкаш, — фыркает беззлобно тот, не рассматривая даже, что курсед делает. вряд ли просто так на пол уселся, почти в самый угол комнаты. подходит к столу, где чайник, и жмет на кнопку. не то чтобы его не интересовало зачем курсед его к себе позвал и сам же ушел пить вино в другую комнату, ему на всех все равно, просто… как это называется? исключение из правил? все равно на всех, кроме одного человека, который иногда разрушает желание о нем беспокоиться своими поступками? — чай будешь? главное не подавать вида, что что-то не так. что на самом деле акума хотел спросить другое. — потом выпью, — тихий голос, приглушенный тем, что курсед говорил в сложенные руки у себя на коленях. сидел так словно еще меньше стать хотел. исчезнуть? возможно так. ноги прижаты крепко, пальцы держатся за коленки, до побелевших костяшек. да и весь курсед какой-то… как комок нервов будто. только тронь — либо зашипит, либо укусит. либо вообще не обратит внимания, продолжит вперяться стеклянным взглядом куда-то в пространство. — не ответ. будешь или нет? — акума не хочет оставлять его так. пихнет хотя бы, чтобы не втыкал. — давай быстрее тильтуй и пошли фильм смотреть. или нахуя ты звал меня? все-таки на добром не получается. акума это успевает понять, когда видит напряженные плечи, что опускаются в разочаровании. видимо, надо контролировать иногда, каким тоном обращаешься. вот бы кто научил через рот нормально коммуницировать. — хорошо, буду, заебал, — слышится недовольное. акума краешком губ улыбается, ведь слышно, что недовольство это наигранное. значит, все-таки помог способ слегка попихать курседа словесно, чтобы тот отвлёкся ненадолго. — че ты пристал вообще? — чтобы не втыкал, — щелкает что-то в голове, а еще кнопка на чайнике выгибается в другую сторону. — поднимаешься? подходит на пару шагов ближе, уже не боясь, что протянутую руку откусят. за нее только хватаются крепко, как тонущий за соломинку, веря почему-то, что это его спасет. карие глаза смотрят в ответ, на пару секунд залипая. словно пытается сказать что-то так, ведь тоже не особо умеет словами. в них тоска какая-то, заточенная в радужке, поступающая вместе с кровью по венам и артериям. в каждый капилляр, и ее все больше. словно даже через касание передается, через один взгляд короткий. но акума не позволяет себе утонуть в чужой грусти. тянет на себя, поднимая невольное тело. ведет к столу, все так и не отпуская чужого тонкого запястья. забавно, что в этот момент мелькает в голове мысль, насколько оно больше собственного. черт бы побрал курседа, из-за которого в голове иногда встает картинка, где он прикладывает его пальцы к своим, измеряя насколько те короче. кипяток заливает в кружки, подталкивает одну к курседу. тот пытается спрятаться снова, утыкаясь лицом себе в руку. прячется в рукаве свитера почти, но акума понимает. он бы тоже не хотел, чтобы его видели таким. — «голым в одежде», — приходит в голову сравнение. неуютно, когда тебя видят таким задетым и разбитым. — не расскажешь? — тихо, не нарушая приглушенной атмосферы кухни. во всей квартире ни звука и только тут они могут поговорить. акума не должен услышать ответ, может и без него остаться, но хочется помочь. не вынуждает, но говорит, что тот может ему довериться. все равно у них нет никого, кто был бы ближе. кроме друг друга у них никого уже нет. — не сейчас, — так же тихо. рука тянется к кружке, курсед кивает благодарно, делая первый глоток. акума только пожимает плечами. не сейчас, так не сейчас. никто из них не ставил рамок, все хорошо. курсед просто пытаться прийти в себя, прекрасно помня, что стен между ними уже нет. легко сможет поделиться чем-то тяжелым в другой раз. просто не сейчас. иногда следует оставить свои страдания внутри черепной коробки, не разглашая, но акума даже без советов и выслушиваний его проблем помогает. как-то необъяснимо, просто своим одним присутствием. возможно, курсед знал, что стоит ему уйти в другую комнату — акума придет хвостиком. или поступил так, чтобы акума наоборот его не видел. или потому, что знал, что получит поддержку в любом случае. в этот раз про фильм они не забыли, который курсед ответственно выбрал в своем чате канала в телеграмме. даже не так скучно, как в прошлый раз, чем поделился с акумой. — не такая тухлая хуйня, — кивает тот согласно. на часах давно за полночь, около двух ночи точно, но акума даже не вспоминает, что хотел уехать к себе. теперь они приняли решение перестать добивать друг друга, разделяя одну квартиру. было, конечно, много приятных моментов в таком сожительстве, потому что успели друг друга понять и привыкнуть к чужим заскокам. но и огорчающего было много. то, что не такие уж они и разные все равно повело за собой парочку конфликтов. после одного из них пришлось молчать день, не отвечая ни на один вопрос, а потом просто приняли решение отдохнуть от всего. все-таки, когда тратишь нервы не на свои проблемы, а на соседа по квартире, лучше не становится. — ну да, есть такое. даже понравилось. — но бля, то, как та девчонка пыталась его наебать, я пиздец орал. — да, да, точно. меня ебало того кота смешило вечно. такой еблан. в ответ только смех акумы уставше-тихий. сейчас даже получилось спокойно полежать в одной постели, не обращая внимания, что соприкасались иногда коленками. привычное дело, над которым если и рофлить, то только врубая трансу в инстаграмме. а этого делать не хотелось совсем. приглушенные голоса, свет только от титров на экране на стене, а потом тишина. телевизор сам отключается от бездействия, а курсед даже не замечает момента, когда отключается от всего мира сам. разговор прекращается потихоньку, на часах электронных почти пять утра. на улице темно и так все еще спокойно. зевает акума, вслед и он. укладываются, только одеяло в попытке расправить. забывают даже, что в соседней комнате диван, чуть подтаскиваясь друг к другу. от чего-то смеются, тихо шепчутся. а потом просто тишина. и гаснет свет. *** казалось бы, обоих все устраивало. когда плохо, то просто пишут в чужой вк пару сообщений разного понимания, потому что зависит от отправителя. плохо курседу — сообщения в пьяном бреду будет верхом преисполнения понять. когда акуме плохо — он вообще не пишет. разлагается на кровати, глядя в потолок, потому что понимает, какая кому разница какие у него проблемы. в крайнем случае стрим запустить и поныть на несчастные полторы тысячи онлайна. иногда ему их даже жалко. как говорится, тренера не играют. акума бы выслушал проблемы курседа, доказывая, что это нормально — делиться переживаниями, но свои тревоги он похоронит вместе с собой. раз в несколько дней они выбираются просто пройтись по улице или поесть за счет курседа в каком-нибудь «бля, там такие крабы вкусные пиздец» рестике. казалось бы, обоих все устраивало. но акуму нет. его не устраивала некая недоговоренность между ними, которая иногда была почти что осязаема. на курседа взглянешь, так тот будто вообще ни о чем не беспокоится никогда. не в плане каких-то личных переживаний, обычно они все друг о друге знают. просто акуме кажется, что действительно тот что-то не договаривает, а еще то, что не умеют они иногда через рот разговаривать. но спросил бы кто курседа, застав его в момент щемящей честности, тот сказал бы, что пусть все человечество исчезнет, но акуму ему оставят. на личное пользование. так эгоистично и просто, потому и понятно все, даже без слов. вот тут и появляется недоговоренность. как из какого-то тупого мема, где «пять причин, почему стоит оставить акуму мне». курсед стоял бы гордо важно в костюме, который совершенно его не подчеркивал, а выявлял бы на свет его нездоровую худобу. декламировал бы свой криво написанный список, презентация которого включена была на большом телеке со стены. обращался бы к каким-то людям, у него это очень хорошо получается, обязательно выдуманным. как в том ролике, который он снимал, когда первый пермач прилетел. да, было время тогда, не то, что сейчас, когда их уже то ли четыре, то ли пять. он сам не помнит. но моменты честности курседа не настолько часто и долго продолжаются, чтобы он успел бы хоть два слова из своей презентации сказать. просто бы сказал своим несуществующим зрителям, для которых и было все это «идите нахуй» и все бы поаплодировали, больше никогда не переходя по несуществующим ссылкам на несуществующих мейлах. у курседа очень хорошая способность общаться с теми, кого нет. обычно, в таких случаях в медицинской карточке диагноз пишут, а ему бы даже несколько с плеча, но сам курсед бы написал себе «гений репа 202всегда», а чуть ниже «после рейза кншна». и еще чуть ниже «рейз хуесос» и подпись словно пернатое деревенское существо с расстройством психики схватило по дурости карандаш. специалисты в белых халатах бы очень долго пытались расшифровать написанные коряво буквы, и у них бы ничего не вышло, поэтому на все ставится красная печать на полстраницы «непригоден». и для чего не совсем не понятно. возможно, и для жизни. у акумы все проще, сам себе он уже несколько раз поставил «непригоден для коммуникации и общения, а еще для общества. особо опасен, оставить одного и не доебывать». кто нарушает последнее думать особо не надо. курсед врывается в его привычный бардак в жизни, громко и с фанфарами, как отправляют тонуть судно, оставляя в коридоре раскиданные по углам кроссовки и куртку, которая через секунду падает на пол. курсед врывается в бардак, который оказывается и не был таким большим до этого, и устраивает перестройку. начинает от перестройки чувств акумы, а заканчивает переносом одного мусора на другой стол комнаты. если до этого был бардак, то после прихода курседа это стало свалкой вселенной с самым опасным мусором человечества. последнее должно благодарить акуму каждые две секунды на коленях, потому что он избавляет их от новых демок каждые пять минут в телеграмме. кто хочет оказаться в телеграмме, в том, куда выкладывают суицидников? никто. хотя акума бы хотел половину населения планеты там зафиксировать, а потом выходить на улицу и дышать очищенным от людей воздухом. но что-то доброе, от матери, наверное, ангельским голосом говорит принести себя в жертву, выслушивая один и тот же сниппет в пятнадцатый раз. но иногда курседу не хватает сил даже на то, чтобы заговорить, и как же его акума понимает в такие моменты. — заебала эта ебатория,— хмыкает курсед, сильнее вжимаясь головой в плечи. казалось уже, что насморк у него хронический, все никак не проходит. акума только раздражённо выдыхает где-то под боком, слыша за последние полчаса фразу раз в шестой. — пиздец, даже не зима ещё, а так холодно. — ага, — лениво и устало, акума палит в свой телефон, перелистывая очередной несмешной тикток. кнопку «неинтересно» игнорирует, знает, что не поможет. хотя, если бы в жизни такая была , то жал бы до последнего, до выхода из строя, только чтобы скипнуть ненужное. ненужные пару минут ожидания такси, ненужные пару часов, когда хуевит, ненужные пару дней, когда усталость заставляет падать с ног, но никак сон не идёт. как говорил кто-то, если спать ноль часов в день то можно увидеть новые миры. например, загробные блять. когда курсед решил названивать одновременно в вк, телеграмме и дискорде акума подумал, что окончательно поехал крышей. и так не далеко было, а вот и конечная. добивочным — сообщение «можно к тебе». даже без вопросительного знака, просто как факт. как последнее предупреждение, но пару раз позвонить все равно можно. можно, но акума даже не ответит, прячась словно страус в подушку лицом, прикрывая уши. какая разница, что сейчас почти пять вечера, на улице темно и холодно, значит кровать будет согревать снаружи. а изнутри останется ебучий холод. кровать, если совсем откровенно, с утра даже не заправлялась. так просто оставил, даже одеяло не накинул более-менее адекватно. все у акумы неадекватно. особенно то, что у курседа откуда-то комплект вторых ключей от его квартиры, за что акума и благодарен был сам себе, и проклинал. можно не вставать лишний раз, чтобы гость прошел дальше подъезда, но этот гость заявиться может в любую минуту. спасибо, что хоть в этот раз предупредил. а теперь лежит куском непонятной субстанции на кровати акумы, сместив его с подушки, заставляя вместо нее использовать плечо курседа. неудобное и костлявое, обтянутое тонкой тканью футболки. совсем не мягко, совсем не комфортно и хочется обратно лицом в свою подушку, но от нее уже точно будет пахнуть шампунем курседа. — «от души, мужик», — обычно думает акума под утро, когда наконец настигает сон. но думает совсем не по-доброму, мысленно докидывая пару проклятий на курседа. например, чтобы тот снова корвет свой оставил где-то и забыл. в прошлый раз он весело искал его, в третий раз обходя торговый центр, все парковки, пока акума мстительно ухмылялся, прекрасно помня, что они оставили автомобиль под многоэтажной соседней. да, устал тоже, пока почти бежал за нервным курседом, но как без жертв. — ты доску купил? — удивление вперемешку с недоумением слышится где-то под ухом, — ты чё, школьник? нахуй она тебе? — чтобы ты спросил, — коротко и ясно, словно читает паблик пятнадцатого года «как ответить так, чтобы перестали доебывать». работает, курсед даже меняет положение, отдавая подушку. правда перед этим акума скатывается с его плеча на матрас, мнет затекшую шею, а потом только занимает привычное положение стандартного человека в кровати. и да, подушка уже впитала в себя чужой запах. сука. — о, маркеры, — почему-то каждая его фраза с заложенным носом веселит. заставляет усмехаться криво, всё-таки откладывая телефон в сторону, разглядывая согнутое тело в паре метров от себя. курсед подхватывает пару маркеров со специальной полочки на доске, разглядывая по цветам. акума и сам не помнит, сколько их там. купил и купил. половину вещей в этой хате он тоже со стопроцентной вероятностью вспомнить не сможет, столько ненужной хуйни он успел занести. и курсед тоже. особенно курсед, со своим-то желанием и страстью таскать в дом всякую хуйню. тот поочередно снимает колпачок с каждого маркера, на пробу ведёт пару линий. акума не видит, что именно пытается написать этот, судя по всему, теперь великий-художник-бывшая-звезда-дота-репа-но-не-надолго, но исходя из приглушенных квакающих смешков и шмыганьем потекшего носа, что-то невероятное. что-то, достойное того, чтобы курсед побежал за телефоном, что оставил ещё в коридоре, а потом выхватил с полки плюшевого кабана. — чё ты творишь там? — акуме не интересно, честно, но он приподнимается на локтях, крутя головой и пытаясь сквозь чужую спину что-то разглядеть. — да подожди ты, сейчас. но акума ждать не собирается. кряхтя как бабка старая, до которой ему ещё далеко, но болячки уже будто ему под девяносто уровней этой жизни, ставит ноги на пол. даже с такого ракурса не видно, что там курсед пытается сфотографировать. — да бля, — себе под нос, ведь действительно лениво так подниматься и идти. курсед вообще самостоятельный сильно сегодня: сам пришел, сам открыл, сам съел что-то из холодильника, сам себя развлекать пошел. спрашивается только зачем приезжал, ведь с таким же успехом он мог делать все это и дома. еду бы заменил на воду и вино, а иногда кроющее весь мир недвижимое почти тело акумы на молчание. иногда тишина будет красноречивее, ведь иногда тот настолько устает, что даже рот открыть сил нет. курсед тогда с удовольствием пиздит за двоих. — блять ты серьезно? конечно, что этот долбаеб, променявший мозг на рифмы мотивирован-аннулирован и летально-банально, мог нарисовать. — а чё? норм получилось. похоже даже, — курсед снова втягивает носом воздух, тяжело выдыхая ртом. кидает маркер на полку, который, конечно, падает на пол. — похуй. — ага, — акума только чувствует, как его брови непроизвольно поднимаются, ахуевая больше глаз. — за сколько продашь? за пять гривен? он еще раз оглядывает этот шедевр. в уголке белой доски черным маркером нарисованы сам акума и курсед. и все бы ничего, просто этот еблан двухцветный решил добить акуму, между ними подрисовав сердечко. кривое сердечко, одна половина которого больше другой. красным. убийственный цвет, просто отвратительный. — за пять гривен? — фыркает, словно акума его только что оскорбил. — да я за эти деньги даже фотку не покажу. а вот за пять гривен и бугати чарон я бы... — ухмыляется по-лисьи, бровями двигая. казалось, те иногда отдельной жизнью живут, но тогда бы они сбежали, это точно. похабно глаза закатывает, а акума точно так же, но устало от чужих шуток. прикрывает веки, прекрасно зная, что ещё бы курсед сделал даже не за тачку мечты, а за бесплатно. ему не нужно открывать глаз, чтобы увидеть язык, который даже не сексуально, а больше смешно толкается во внутреннюю сторону щеки. но мысль «зачем он все это сделал?» пока не покидает. сколько сам злился на эдиты в тиктоке и маленьких девочек, которые променяли дипинса и других слащавых мальчиков с фиолетового сайта на него, и говорил, что ему совсем не нравится. сколько раз обещал прекращать свой фансервис и тут… такое. такое, от чего у акумы самого башка готова взорваться. зачем ты это сделал? ты ж не будешь это никуда кидать, так зачем все эти шутки, когда нет стримов? или акума чего-то не понимает? не видит? опять эта их недоговоренность, почему бы им обоим просто не научиться говорить через рот. пытаться читать чужие мысли акума уже заебался. — долбаеб, — выдыхает акума, падая обратно на подушку, — ты и за бесплатно так бы сделал. — проверим? — курсед снова носом шмыгает, рядом укладываясь. матрас под ними двумя прогибается, и тот скатывается к нему, как в том мультике про большую птицу и маленьких на проводах. нахуй акума это вспомнил — сам не понимает. — ляг уже спокойно, мужик. я устал. правда. вообще сейчас ни за один рофл не буду. хмурится, глаза закрывая. не потому, что курседа видеть не хочет, правда заебался. на последние слова уходит остаток сил. курсед хмыкает, откидываясь головой чуть назад. снова на подушку чужую, которая ещё не один день его запахом будет наполнена. — ладно, — звучит не так словно тот обиделся, а понимающе. укладывает себя удобнее рядом с акумой, тормоша его за бок, заставляя повернуться к нему лицом. находит в полутьме комнаты его руку, снова на себя тащит. акума поддается под все касания словно пластилин. вот тебе, курсед, новое развлечение — «лепи из меня что угодно, мне сейчас так похуй. и это совсем не потому, что я тебе доверяю, просто я устал». но та часть мозга, которая вроде как совесть или честность, уже устала, чтобы доказывать обратное. пускай из него курсед действительно что угодно делает. но просто укладывает его макушку себе на грудь, но та съезжает куда-то снова в плечо. акума носом утыкается в ткань футболки. действительно так удобнее лежать. удобнее просто оставить руку там, где курсед ее бросил. сжать между пальцев его футболку на животе, а ногу закинуть на чужое бедро. чего стеснять-то в принципе, не в первый же раз они засыпали друг у друга в кровати. даже если на разных краях ложились, все равно на утро лежали словно склеенные. так идеально подходящие друг под друга будто детальки лего. удобнее просто снова использовать вместо подушки чужое плечо, прижимаясь чуть ближе, чем надо. слышать хриплое дыхание над ухом, какой-то шепот неразборчивый и чувствовать пальцы у себя в волосах. уже отросших, не таких смешных как месяц назад. касания убаюкивают, а какая-то история в полголоса, которую акума никогда и не вспомнит будто колыбельная. сон накрывает мягким одеялом, пока по спине ощущаются невесомые поглаживания. *** потом, правда, снова уезжать приходится. снова искать квартиру, проводя за рулем и заебавшим уже корветом больше времени, чем нужно. акума на соседнем сидении уже успел пару раз вздремнуть, пока за окном пейзаж так и не поменялся. казалось, что действительно ничего не меняется. вообще. каждый день тянется длиннее предыдущего, потом пробел в памяти, потом все даже неплохо идет, а потом резкий спад вниз. к самому дну, даже слегка пробивая его. или это просто постучали оттуда приветственно. в этой жизни все слишком сложно иногда — понимает курсед, заворачивая во двор. кажется, теперь они тут будут жить. высотка привлекательно снаружи выглядит, но так уже все равно. хочется просто упасть уже и не подняться. вот, точно. забрать сумки и рюкзак из салона, акуму и войти в новую квартиру с новым желанием. с новым желанием упасть там вместе с акумой, так и оставшись в обнимку лежать на холодном полу и доживая свои последние минуты. — вставай, — пихает в плечо, не особо сильно, но и акума не спит точно уже. пару минут назад пытался тиктоки смотреть, а один к себе в профиль успел заснять, когда на заправке остановились. кринжовый до тихого ужаса, но, когда были другие. — мы приехали. голос получается слишком уставшим, приправленным сверху заложенностью носа, которая уже словно ни одними каплями не лечится. «— знаешь, говорят, нет тела — нет дела. попробуй, пройдет может, — меланхолично заявляет акума на пятнадцатую минуту рассказа о том, что насморк — это проклятие за какой-то случай их жизни. — спасибо за совет, бро, — курсед понимает, что рассказывает эту историю уже в пятый раз. а совет хуйня». — я должен обрадоваться? — «что мы доехали?» остается невысказанным. курсед только глаза закатывает, потому что эта волна несмешных шуток за сегодняшний день уже превышает красный уровень. слишком много раз акума за последние несколько часов пошутил про смерть, про жизнь и про отсутствие желание дожидаться следующего дня. слишком много, чтобы не беспокоиться за его состояние. синяки под глазами, все больше мелко дрожащие руки и отсутствие даже той вымученной улыбки. — ты должен заказать нам ужин, взять вот эту сумку и открыть подъезд. — ладно. единственное, что радует, так это то, что еще недостаточно поздно, чтобы был закрыт магазин под домом. курсед решает сам спуститься, оставляя акуму одного валяться на только-только заправленной постели. квартиру они с трудом нашли, но двухкомнатную даже. правда пожилая бабулька лет шестидесяти почти успела им отказать в съемке. что ей тогда сказал акума, он не знает. думает о том, что комнаты две, это как с номерами отеля было — один хуй завтра, максимум послезавтра, они будут спать вместе, потому что в одиночку тащить на себе всех внутренних демонов хуйня идея. но сегодня у курседа план только один — наебениться от «радости» и ничего не чувствовать. ни разочарования, ни страха, ни беспокойства. даже удивительно, что в этот раз он чувствует все за двоих. даже, наверное, чуть больше, чем сам акума, который на вид так вообще ничего не чувствует последнее время. лифт игнорируется, зато замечается подъездный балкон, которого с парковки видно не было. курсед подмечает, что там даже чисто и опрятно, а не как в разных историях, что валяются обычно тела, окурки и шприцы. кивает сам себе, а потом снова возвращается на лестницу, вниз спускаясь. когда возвращается домой, то акума уже успевает разложить свои вещи хоть как-то по стульям и шкафам. плюшевый пингвин, с которым тот не расстается, уже лежит на заправленной новым бельем постели, а рядом какая-то одноразка. — я купил нам вино, — сообщает курсед, проходя дальше, даже не разуваясь. глядит на комнату, что акума определил уже как свою. — одноразок не было, впадлу было идти до табачки и я в рот ебал. поэтому купил сигарет. рассказывает это все, привалившись к дверному косяку, а сам не понимает даже для чего. только куртку расстегнул, выпуская концы шарфа в свободное парение по воздуху. — ладно, — хмыкает акума. по его лицу снова не видно, что он чувствует. как будто атрофировались эмоции или он сам. курседу становится не по себе, когда уже который день он вообще не видит ничего из чужих эмоций. ни смеха на тупую шутку, ни раздраженного «пошел нахуй», когда доебывает. ничего. почему-то теперь думается, что наебениться захотелось для того, чтобы не думать и не осознавать, что происходит с ними обоими. вино открывается привычно ключами, только в этот раз они остаются целыми. акума из комнаты так и не вышел, хотя все вещи разложил свои. словно заперся там в четырех стенках, но дверь приоткрытой оставил. курсед даже не осознает, как заваливается к нему с наполовину выпитой бутылкой, пытаясь аккуратно упасть на кровать, не разлив при этом вино. — иди сюда, — зовет он, хлопая по одеялу рядом с собой. глаза иногда отказываются фокусироваться на одной точке, но пока не так плохо. пара объектов уже начали размываться, это уже хорошо. главная цель выполнена на пятьдесят процентов — он не видит, но думает. акума выдыхает, но поднимается с кресла, даже не сворачивая какое-то приложение на мониторе. ему разницы не было, подсмотрит курсед или нет. а курседу и важно не было, что там открыто. просто протягивает бутылку, где чуть меньше половины осталось, и смотрит как послушно акума начинает пить. так же не говоря ничего, послушно ложится рядом, доверчиво склоняя голову к чужому плечу. иногда молчать тоже комфортно. курсед глядит в потолок, слушая тихое дыхание у себя под ухом, а акума ложится поудобнее, занимая свое почти приватизированное место на чужом плече. бутылка с остатками вина передается из одних дрожащих рук в другие. пальцы соприкасаются, а от них будто до какого-то особо чувствительного органа внутри идет разряд. короткий, быстрый, но такой острый. когда вино заканчивается, никто из них не думает о том, чтобы пойти за второй бутылкой. на голодный желудок, потому что акума забыл заказать им ужин, и на нервах, потому что не так все хорошо, как хотелось, алкоголь действует в разы быстрее. курсед уже начинает мелко посмеиваться, когда вспоминает что-то. но вместо этого вспоминает о том, что пока спускался, видел балкон. мысль перемещается, что он хотел показать его акуме, что в кармане куртки пачка сигарет. еще что-то в голове мелькает, но курсед уже не успевает понять мысль. словно на другом языке та была или шифром. — пойдем, покажу что. на балконе хорошо, особенно потому, что кроме них двоих никого нет. ветер колышет отросшие и потерявшие яркий красный волосы, сдувает клубы дыма. курсед опирается на перила, замечая, что они слишком широкие. казалось, что тут даже ходить можно. да и этаж не такой уж большой. если падать, то даже не получится умереть. а умереть означало оставить акуму одного. а это не было чем-то положительным. поворачивается спиной к улице и к ветру, вопреки всем своим страхам и переживаниям садясь на перила, держась одной рукой за них. затягивается сигаретой, держа между средним и указательным пальцем. смотрит вдаль куда-то, а может и никуда на самом деле не смотрит. втягивает дым обратно, когда тот норовит выскочить изо рта. словно дракон выпускает белое облачко, а потом оборачивается к акуме. — будешь? — кивает на сигареты, смотрит на него. сталкивается темно-карими глазами с яркими даже в темноте зелеными. утреннее солнце так красиво отражается в его радужке. невольно курсед засматривается, пока дожидается ответа. видит, что смущает акуму таким пронзительным взглядом, но ничего не может с собой сделать. поплывший слегка разум велит делать против воли, а сердце давно не слышится, даже если бьется громче всех звуков мира одновременно. — не думаю, что хочу упасть отсюда, — акума взгляд стойко терпит, хоть и покрывается пунцовыми пятнышками по щекам. смотрит так трепетно, курседу не хочется забывать этого момента. доверчиво подходит ближе, чуть в стороне останавливается, облокачиваясь на толстое ограждение балкона от улицы. — я поймаю, — спрыгивает обратно на бетон, чуть пошатываясь. не стоило так рисковать, но стоило ради легкого беспокойства в глазах напротив. подходит чуть ближе, чтобы расстояние не больше маленького шага было. надо же, оказывается акума ему хорошо если до подбородка макушкой достает. и сам невольно усмехается, прежде чем чуть нагнуться. стать еще ближе, чтобы между лицами не больше пяти несчастных сантиметров, — а если будешь падать все-таки, я полечу с тобой. — придурок, — фыркает, но неизменно смотрит только в глаза напротив. те бегают по его лицу, очерчивая только одному курседу понятные линии. — да ладно тебе, куда тут падать? — голову чуть откидывает, заодно и волосы под очередной ветренной утренний поток подставляя. улыбается, почти что до боли в щеках. улыбка натянутая, не искренняя, ведь внутри все еще пусто почему-то. словно алкоголь изнутри все выжег, оставляя ровное ничего и сгоревшие чувства. — только если ко мне в мои теплые объятия. не замерз, кстати? о себе думать не хочется, но вот беспокоиться о акуме в ответ как константа. — живой еще, — тихим шепотом, еле слышным. курсед осторожно протягивает руку к чужому лицу, но останавливается на плечах. почти что обреченно, еще сомневается, стоит ли. едва сдавливает, а после ведет медленно к шее. большим пальцам очерчивает линию подбородка, сгибается чуть ниже снова. еще немного. между губами пара сантиметров. чуть приоткрыты у обоих, судорожно выпуская теплый воздух, гоняя туда-сюда. и в тишине начинает отдавать бешеный стук сердца в груди. так быстро, словно тахикардия диагнозом. а потом пропускает стук. и еще один. и снова бьется. почти что дышат одним кислородом, перегоняя друг в друга. а потом курсед подносит руку ко рту, делая последнюю затяжку. закрывает глаза, втягивая прохладный еще уличный воздух. он согревается в легких, позволяя жить дальше. а сигарета летит вниз, куда-то под ноги другим прохожим, которые куда-то даже в четыре утра торопятся. какое до них дело, когда до соприкосновения с акумой остаются миллиметры. а потом всего одно мгновение, но он не боится. не переживает. просто чуть тянется вперед сам, когда курсед резко примыкает к его губам. страшно самому, но первый шаг на встречу уже сделан. тот лижет языком нижнюю, заставляя приоткрыть рот еще немного. выдыхает горький дым, не давая возможности выдохнуть, вдохнуть чистого воздуха. прерывает, заставляя думать только об одном. опускает руки на худые бока, сжимая их под тканью тонкой толстовки. притягивает к себе, заставляя акуму положить руки на его шею. пальцы тонкие крепко слишком держатся под ребрами, прижимая и прижимаясь всем телом в ответ. так голодно словно зверь, но так чувственно словно только осознал. впивается в тонкие губы снова, ни секунды не тратя на передышку, искусывая до колющей боли. акума впутывает пальцы в и так разлохмаченные волосы, чуть оттягивая. сердце снова пропускает удары, а схваченного кислорода в промежутке между касаний до пухлых губ не хватает. словно бешенный вцепился в акуму, без возможности отпустить. поцелуи оставляет на покусанных губах, чувствуя каждую ранку. касается где-то под подбородком, оставляет мокрый след у виска. легкий и нежный поцелуй, совсем слабый на щеке. и просто утыкается обессиленно в шею акумы, тяжело вздыхая. — я должен извиниться? — выходит не таким уж и искренним-жалостливым. курсед вины своей не чувствует вообще, акума же отвечал. и вообще не сопротивлялся, значит против не был. верно? верно же? совсем не хочется загоняться, хочется остаться в этой эйфории навсегда. пока алкоголь ещё действует на голову, делая ее чуть тяжелее обычной, когда от обычной сигареты вставляет. когда на губах фантомные касания остались словно кто-то неощутимый продолжает жадно целовать. — нет, можешь просто повторить, — и акума уже сам целует, чуть сжимая волосы на затылке, заставляя согнуться еще. *** лежа рядом снова, в одной постели и под одним одеялом, со скрещенными конечностями, почему-то снова тянет задуматься обо всем, что произошло за последние пару дней. вроде бы и ничего нового, раньше так же было, только теперь что-то иначе идет. например то, что теперь акуму не обязательно мучать несмешными шутками в стиле «я тя трахну, бро». не нужно строить из себя не пойми кого, можно просто подойти и… а, точно. важный факт, который курсед чуть не забыл. они так и не научились нормально разговаривать ртом. почему-то проще было в телеге изложить свои мысли, прочитывались они мгновенно теперь, не позволяя прожать стыд за чувства и «удалить у обоих». оставить на кухне стикер на холодильнике с надписью «я не знаю за что тебя мне дали в жизни но я рад». оставить на чужом виске короткое касание губами, зарывшись носом в темные волосы. но сказать что-то в лицо, что-то внутри не давало. не позволяло вырваться противным нежностям наружу, позволяя касаться и трогать, но молчать. курсед очень хочет повторить все вслух, что выписывал в телеграмме по ночам, стуча по экрану телефона. но может только прижаться ближе к теплой худой спине. хотя, если подумать, да и не так уж и важно это — обозначать, что между ними. главное, что они чувствуют одно и тоже. тот же комфорт и уют, то же желание быть одним целым. только скрепляясь вместе они могут обработать острые края и не царапаться. сравнивая себя и акуму, курсед невольно вспоминает о разбитой кружке. ее крупные осколки бы никогда вместе не соединились, потому что маленькие потерялись в углах кухни или под столом где-то. каким бы клеем он не пытался собрать любимую кружку обратно, ничего бы не вышло. легче новую купить и не морочить мозг лишний раз. даже интересно становится, с чего вдруг мысль такая пришла. наверное, что-то между теми осколками у них есть общее. тоже сломались в какой-то момент, упали и разбились на кусочки. только у кружки и у них двоих есть колоссальное отличие. они друг другу подходят по каждому изгибу. акума дёргается, когда его за бок подтягивает к себе курсед. чуть ближе, чтобы стать совсем единым организмом. между ними чтобы ни сантиметра, полностью уничтожить расстояние и остаться впритык. чтобы нервно вдыхать запах чужой футболки, что смешался с запахом прошедшего дня, тела и каких-то духов. чтобы попытаться поверить в то, что все действительно реально. рука все ещё сжимает ткань где-то на чужом животе. — я спать хочу, отвали, — слышится недовольное бурчание в подушку. — слишком громко думаешь. — извини, — тихий шепот в плечо, поцелуй куда-то в щеку, совсем почти не ощутимый. но акума улыбается краешком губ, хоть курсед и не увидит этого. — прекращай загоняться. это все хуйня, — шепчет он, обернувшись через плечо. во тьме ничего не увидеть, конечно, но надеется, что курсед поймет сам с какой нежностью и трепетностью он глядит. — не в смысле мы с тобой, — разговаривать про отношения рано было, да и вряд ли они смогли бы с первой попытки, — я про другое, ты понял. не нужно думать о завтрашнем дне, живи сейчас. глобальное придумают за нас, оставив нам только подчиниться. — я не хочу подчиняться, — одними губами, тихим шепотом и теплым воздухом, перегоняемым между ними. до акумы сантиметры остаются, — я просто любить хочу. тебя. себя. хоть кого-то, просто чтобы это было не больно. — а сейчас тебе больно? — такой же тихий шепот, а ещё ощущение теплых пальцев у себя на щеке. курсед взгляд запуганно поднимает, пытаясь во тьме в ответ посмотреть. надеется, что акума поймет, как сильно он в него влюбленным оказался. — мне хорошо. — тогда не думай о плохом. храни хорошее, а на остальное забей. оно само как-нибудь разберётся. и короткое касание чужих губ о свои. проглаживание по щеке, большим пальцем очеркивающие от уха до подбородка линию. курсед замирает под касаниями, а когда они прекращаются, то действительно забывает сделать выдох. утыкается в плечо чужое, нос пряча в изгибе тонкой шеи. обвивает руками за живот, тянется ближе, ищет спасения. хорошо, что никто не знает о том, кто они и где, и ничего не скажет против. курседу же хорошо, так почему бы не наслаждаться этим. даже если это удовольствие и желание проживать день не в одиночку сможет продлиться чуть дольше — он готов делать все ради этого.