вопросы неудержимого влечения

      У Капитано на месте лица — густая вязкая тьма без контуров, выступов и провалов, которая должна каждого заглянувшего заставить тут же покрыться мурашками и отшатнуться, но с Тартальей такого не случается — и он пугается самого себя, вернее, того факта, что у него трепещут и поджимаются все внутренности, а кожа покрывается приятными, откровенно взволнованными — взбудораженными — мурашками, когда он впервые заглядывает Капитано в лицо. Туда, где оно должно быть, а на деле — эта самая тьма, гудящая, вздрагивающая и идущая волнами всякий раз, когда тот издаёт гулкий звук, похожий на одновременное рокотание и завывание, протяжно и односложно разговаривая. Для болтливого Тартальи эта лаконичность речи Капитано — и завораживание, и повод для нетерпеливого постукивания ногой по полу. Вопрос исключительно в том, какое это нетерпение — желание поскорее дойти до сути ответа и завершить разговор или желание, чтобы язык Капитано, если он у него есть, двигался быстрее и, желательно, у Тартальи во рту.       Или не во рту.       Жизнь сложилась так, что у него не было времени и возможности задумываться о своих предпочтениях — романтических или сексуальных, поэтому собственные реакции в отношении Капитано сбивают Тарталью с толку и с ног. Он восхищается и уважает силу, а силы в Капитано — хоть отбавляй, ещё и необузданной, совершенно дикой, в буквальности непроницаемо тёмной, обманчиво спокойной и никак себя не проявляющей, но отчётливо ощутимой в неторопливости движений и перекате мускулов — самой тьмы? — под формой Фатуи, словно бы Капитано знает и нисколько не сомневается в том, что ни одна жертва не сумеет сбежать от него и тем более – одолеть. При виде его фигуры у Тартальи по-настоящему подкашиваются колени и перехватывает дыхание, так что Синьора, пару раз присутствовавшая при этом, с тех пор имеет привычку отпускать язвительные замечания, пролетающие каждый раз у заворожённого Тартальи мимо ушей, потому что невозможно не застыть, звеня каждой натянутой мышцей, когда Капитано размеренно двигается, проходя мимо, на удивление неслышно, точь-в-точь скользит над землёй, хотя сам по себе — громада, и вот это невозможное сочетание разрушительной силы и вкрадчивости гипнотизирует, как не способен ни один самый искусный гипнотизёр из Сумеру – говорят, их немало развелось с тех пор, как один местный учёный защитил свою диссертацию по методам применения спор плесенников.       Завораживает настолько, что отчасти это даже напрягает — по крайней мере, Тарталья не привык к тому, чтобы собственный язык спотыкался о зубы, а голос начинал булькать, стоит Капитано появиться в поле его зрения.       — Да предложи уже ему переспать — и дело с концом, — не выдерживает и фыркает однажды Синьора — не будь они оба Предвестниками, Тарталья бы моментально взъелся и полез в драку, а так он лишь вздрагивает, посменно бледнеет и краснеет и судорожно трёт шею в попытке согнать мурашки, пока у Синьоры только растёт ухмылка — того и гляди, уголки губ лопнут, и всё лицо разойдётся по швам. — Подумаешь, большое дело. А ждать, пока ты от щенячьих взглядов вслед перейдёшь к восторженному капанью слюнями, я не собираюсь.       — Так не жди, — огрызается Тарталья, шикая в её сторону, а у самого от ускорившегося тока крови начинает кружиться голова.       А дело большое — во всех смыслах — с учётом того, что спонтанно накатывающее возбуждение и многочисленно всплывающие перед глазами фантазии не прибавляют ему отсутствующего в ноль опыта.       Поэтому, когда рука Капитано опускается Тарталье на плечо — вроде бы невесомо, а вместе с тем ощутимо крепко, такая тяжёлая, что живо представляется, как одним размахом — одной оплеухой — может снести кому-то голову, то внутри всё замирает, что даже сердце как будто замедляет ритм своего биения, не говоря уже о том, что срывается с жил и плюхается глубоко вниз — в самые пятки. Это всего лишь прикосновение, пока Капитано наклоняется, чтобы взглянуть на стол с расстеленным на нём планом распределения сил Фатуи по Тейвату, но из всех Предвестников почему-то решает положить руку на плечо именно Тарталье, отодвигая его в сторону и не отпуская потом до конца собрания, так что всё сказанное проносится абсолютно мимо ушей, вынуждая Тарталью быть впервые за всё время службы предельно молчаливым, не выпалив ни одной дурацкой шутки и не предложив десятки абсурдных поправок в план. Позже это тоже становится поводом для шуток со стороны Синьоры и ехидных замечаний от Скарамуччи, однако не имеет никакого значения — всё как с утки вода, потому что из зала для собраний Тарталья выходит на ватных ногах и долго ещё стоит в коридоре, привалившись к стене в надежде, что её каменный холод немного прояснит образовавшийся в голове туман.       Связность мыслей, может, и возвращается, но никуда не исчезает жаркая тяжесть внизу живота, покапельно собиравшаяся в течение всего собрания — в течение всего того времени, что рука Капитано лежала у него на плече и пригвождала к земле.       От ощущения силы в его теле ведёт из стороны в сторону — и всё про разомлеть и томно вздыхать, а потом, заперевшись в душевой кабинке, суетливо надрачивать, обкусывая губы с такой силой, что начинают болеть и кровоточить, но стонать в голос от мысли, как вместо плеча Капитано мог бы сжимать его бёдра, намертво удерживая разведёнными и в буквальности насаживая Тарталью на себя…       Стонать кажется настолько постыдным, что Тарталья издаёт полуприглушённый писк, кончая, и потом стоит несколько томительных секунд или минут, привалившись к стенке кабинки и пытаясь отдышаться, потому что то, что творится с его телом и головой — вне контроля и вне понимания, но оно есть как неоспоримый факт, ведь, в конце концов, он всамделишно стоит и подрагивает под душем, чувствуя, как в ладони хлюпает вперемешку смазка и сперма, а перед глазами, помимо цветных головокружительных пятен, продолжает маячить образ Капитано. Мысли спутанные и двигаются лениво и вместе с тем хаотично, обрывочно вырываясь одна перед другой. Как выглядит Капитано под одеждой, то есть без неё? Есть ли у него желания и потребности такого рода? Способен ли Тарталья заинтересовать его в сексуальном плане?       Закрыв глаза, он стонет — исключительно мученически, резко опускаясь на корточки и обхватывая себя за голову, потому что если и может сбежать от Капитано, напросившись на далёкую миссию в Инадзуму, то есть буквально на другой континент, то от самого себя сбежать не может — знает, что даже там будет зависать взглядом в пространстве, прокручивая в голове раз за разом все свои фантазии, а потом неизбежно обнаруживая себя вновь в душевой кабинке наедине со своей же рукой.       Это до того унизительно и жалко, что даже смешно.       Возможно, он из рук вон плохо скрывал свои долгие взгляды, провожающие Капитано всякий раз при встрече. Возможно, язык Синьоры оказался чересчур длинным или замечания Скарамуччи — бесстыдными и откровенными. Возможно, Тарталья попросту себя недооценивал, несмотря на всю вопросительность априори считая, что неинтересен Капитано.       Какое именно предположение верное — не имеет ни малейшего значения, когда Тарталья сталкивается с ним в коридоре, привычно натягивает на лицо улыбку и склоняет приветственно голову, а потом издаёт булькающий звук и распахивает глаза, потому что Капитано кивает в ответ и сразу же смыкает пальцы вокруг запястья Тартальи, утягивая его следом за собой — едва успевай переставлять ноги, чтобы не споткнуться и не растянуться по полу.       Дверь — первая подвернувшаяся по пути и удачно пустая комната за ней, хотя думается, что даже будь там кто-то, то мигом бы испарились, едва увидев Капитано. Тарталью толкают к стене, и тело прошивает дрожь от макушки до пяток, причина которой едва ли в холоде от каменной кладки. Звук защёлкиваемого замка гулко отзывается пульсацией в ушах и висках. Времени перевести дух категорически нет, потому что сию же секунду перед ним оказывается Капитано, одним прикосновением когтистого пальца цепляя подбородок Тартальи и заставляя вскинуть голову, глядя лицо в лицо. Тарталья — самый высокий в семье, да и в принципе привык в любой компании быть самым высоким, поэтому возвышение Капитано над ним поднимает внутри благоговейный ужас, который испытываешь, когда видишь, как весь водный массив собирается в высокую — выше гор — волну и всесносяще несётся на город, у которого ни единого шанса на спасение. Они молчаливо смотрят друг на друга. Тарталья убеждается, что у Капитано взаправду нет лица, и не может понять, осматривает ли тот его, хотя ощущение прожигающего насквозь, до мышц и костей, взгляда на себе отчётливое.       — Хорошенький, — заключает Капитано. От звучания его утробного, идущего как будто из далёкой глубины, голоса уже хочется вслух громко застонать. Тарталья собирает пальцы в кулаки, впиваясь в ладони ногтями, чтобы убедиться, что это не горячечный сон, а потом издаёт тонкое — никуда не годится:       — Я?.. — то ли вопросительное, то ли обрывистое и недоговорённое. В голове абсолютная пустота — мозг в самом прямом смысле стёк из черепной коробки вниз, с болезненностью просочившись через грудную клетку и ошпарив все органы в животе, чтобы затем сгуститься и утрамбоваться внизу, прямо в паху.       Если Капитано что-нибудь спросит, то Тарталья не сумеет ответить даже при всём желании, одним махом разучившись разговаривать, словно никогда и не умел. На его счастье, отвечать ни на что не приходится, потому что Капитано наклоняется и высовывает язык — длинный, ни на единую долю не человеческий, состоящий словно бы из непроницаемой сплошной черноты, проходясь им, бестемпературно шершавым, по щеке Тартальи, у которого и без того истерично колотящееся сердце после этого заходится в таком сумасшедшем темпе, что, мерещится, попросту лопнет, не выдержав. Язык щекотно кончиком проскальзывает по подбородку и втягивается обратно в рот — пасть? — с влажными причмоками, как будто Капитано хочет распробовать вкус кожи Тартальи.       — Вкусный, — звучит одобрительно и вызывает желание закрыть лицо руками, съехать вниз по стене на пол и заскулить. Подобное поведение вообще не про статность, честь и выдержку Предвестника, но иначе пережить происходящее кажется невозможным, потому что Тарталью распирает, точно заполненную под завязку бочку с перебродившим вином.       Вниз опускается Капитано.       Он даже не становится на колени — опирается всего на одно, словно ненадолго присел поправить шнуровку на ботинке, и на удивление ловко расстёгивает пояс на штанах Тартальи, коротко приглушённо рассмеявшись или что-то в этом роде при виде Глаза Бога, используемого вместо пряжки. Тарталья напрочь забывает смутиться этого факта — забавного как первоначальная идея, но едва ли сексуального, — потому что куда больше смущает то, как чужие пальцы, походя оцарапывая когтями, подцепливают штаны и стягивают сразу вместе с бельём. Дыхание перехватывает, а лицо обжигает то ли от нехватки воздуха, то ли от очередной волны смущения. Не то, чтобы Тарталья не хотел подобного или не мечтал об этом, но представлять в душе за дрочкой и переживать в реальности — кардинально разные вещи. Как минимум потому, что во время дрочки в душе не приходится переживать о том, что о нём думают, как воспринимают и находят ли привлекательным и сексуальным, а Тарталья ни капли не уверен, что его мгновенное, чуть ли не подростковое с полповорота, возбуждение, когда встаёт только от того, что прижали к стене и облизнули, сексуально.       Хотя для Капитано, похоже, нет никакой разницы между тем, завёлся ли Тарталья самостоятельно за считанные секунды или нуждался бы в прелюдии: он только придерживает крепко до боли за бёдра, гибко закручиваясь языком вокруг члена и обхватывая его от основания до самой головки. Отвести взгляд от этого зрелища не выходит ни в какую, да Тарталья и не уверен, что хочет — уши горят так, что он перестаёт их чувствовать, зато в паху, где полыхает возбуждение и где Капитано одним скольжением языка ласкает его член так, что подгибаются колени, чувствительности хоть отбавляй. Устоять становится сложно, стена — такое себе подспорье, так что Тарталья, закусив с силой губу, упирается обеими ладонями в плечи Капитано, который никак не реагирует на это, кроме того, что с влажным хлюпаньем отпускает член, чтобы затем по новой проехаться по его головке языком, надавливая и ввинчиваясь кончиком прямо в уретру.       Перед глазами рассыпаются искры — такое множество, словно бы Тарталья внезапно видит окружающий мир в разобранности на мельчайшие частицы.       Он видит только плавное покачивание чужой макушки взад-вперёд и плавится под языком, вновь тесно обхватывающим член по всей длине, а потом частично стонет, а частично — давится, когда его вбирают в рот. Тарталья не ощущает даже мимолётного задевания зубами, однако уверен, что стоит Капитано захотеть — и зубы будут, острые и беспощадно разрывающие чужую плоть. Сейчас их нет, а есть только умопомрачительное жаркое, тесное, влажное удовольствие, волнами прокатывающееся по телу от паха и заставляющее содрогаться и подрагивать, пока не накрывает оргазм — с головы до ног, оглушительный и разрывающий изнутри, что звенит не только в ушах, но и в мышцах с костями. Оказывается, что кончать с кем-то и из-за кого-то — это особенный вид удовольствия, ничуть не похожий на оргазмы с самим собой, хотя они от этого ничуть не теряют в значимости.       Просто с кем-то — оно иначе.       Голова идёт кругом от переизбытка кислорода, потому что Тарталья никак не может отдышаться: учащённо свистяще вздыхает, хватая воздух ртом, а потом пытается выровнять дыхание, начав дышать через нос, но этим же только усиливает головокружение, раздувая ноздри до свербения в переносице. Пальцы остервенело, до натужного натягивания в суставах, стискивают плечи Капитано, оскальзываясь на ткани камзола, потому что форменная накидка соскользнула давно — ещё когда Тарталья только вцепился в него, опираясь.       Едва ли это можно назвать заботой, но всё равно сердце приятно ёкает, когда Капитано, ни на один градус не отклонившись, чтобы Тарталья не потерял равновесие, поправляет ему одежду. Впрочем, Тарталья и без того готов пошатнуться и упасть от одного понимания, что ткань прилегает к телу без сопротивления и не липнет, потому что вся сперма и смазка подчистую слизаны этим самым гибким языком, от одного вида которого живот стягивает жаркими спазмами. От воспоминаний о нём — тоже, и в погоне за желанием стряхнуть новый накат предательской слабости в ногах Тарталья хочет взбрыкнуться, что он не маленький ребёнок и в состоянии одеться самостоятельно, но, объективно оценивая хотя бы сам себя, он ничуть не в состоянии, а поэтому кусает изнутри щёки и губы, безропотно позволяя натянуть на себя бельё и штаны и застегнуть пояс — коготь цокает прямо по Глазу Бога, что звучит почти как смешок. Возможно, даже одобрительный — в этом Тарталья не уверен, но хочет верить, потому что одобрение от Капитано, как от того, кто с самой первой встречи вызывает восторженный трепет, в любом виде ценно и жадно выхватываемо слухом, зрением и чутьём.       У Тартальи ни малейшего представления о том, что говорить — и нужно ли — после того, как ему подарил умопомрачительный минет и оргазм мужчина — существо? — по которому приходилось сходить с ума месяцами, но Капитано ничем таким не заморачивается: выпрямившись, треплет Тарталью по волосам, взъерошивая их, и уходит, оставляя того в одиночестве и в растрёпанных чувствах. С растрёпанными волосами хотя бы понятно, что делать.       Через несколько дней Тарталья оказывается в комнате Капитано, официально — какой абсурд — приглашённый и даже приведённый едва ли не за руку. Поначалу он снова словил желание упереться пятками в пол, пылко напоминая, что он не ребёнок и в состоянии сам идти, но в последний момент остановил себя, одёрнув, что упираться подобным образом — то самое ребячество, способное вызвать только умилённую усмешку и никак — возбудить, хотя Тарталья и не думал настолько сосредоточенно лишь на том, чтобы возбуждать Капитано.       Возможно, только самую капельку.       Самооправдание не имеет никакого смысла, когда от звука защёлкиваемой двери по хребту разбегаются мурашки и хочется потереть руки, чтобы пригладить вставшие дыбом волоски, но это абсолютно бесполезно, потому что воздух в буквальности вздрагивает, расступаясь, как волнующееся море перед двигающимся кораблём, когда Капитано подходит к нему со спины, тяжело опуская ладони на плечи и сжимая их. Сквозь плотную ткань накидки и камзола Тарталья чувствует, как медленно и с нажимом большие пальцы поглаживают его — от основания шеи в стороны, сзади плеч, и обратно. Непонятно, должно ли это расслаблять, но Тарталья в любом случае стоит, вытянувшись, словно вместо гибкого позвоночника в него вшит стальной идеально-ровный шест, и чувствует только то, как мышцы под этими грубыми поглаживаниями разогреваются, постепенно и вовсе начиная гореть. Этот жар растекается по телу — стремительно, точь-в-точь пламя пожара, и вместе с тем настолько вязко и густо заполняя каждую жилу, что возникает ощущение себя переполненным и становится невозможно дышать. Когда руки Капитано смещаются, оглаживая плечи и затем перемещаясь вперёд, так что фактически он обнимает Тарталью со спины, вплотную прижимаясь к нему, то дыхание совсем останавливается. Ощущать Капитано подобным образом — это всё равно, что ощущать себя зажатым в смертоносные тиски, способные в любой момент сомкнуться с такой неумолимой силой, что раздавят, размолов кости в труху и лопнув все внутренности. И вместе с тем это… почти уютно и безопасно, что полный абсурд — и Тарталья об этом знает, но не может заставить себя чувствовать иначе, чем как есть, так что почти разочарованно вздыхает, когда оказывается, что Капитано обнял его лишь для того, чтобы расцепить крючки накидки, которая сразу с громким шорохом опадает на пол. На самом деле без неё не настолько холодно, чтобы трястись и стучать зубами, но Тарталью всё равно пробирает такая дрожь, что неосознанно стискиваются до предела челюсти.       Он сам разворачивается и разматывает шарф, уже через секунду летящий на пол к накидке, а потом суетливо, в пару движений, расстёгивает пуговицы на камзоле, несмотря на всю их металлическую скользкость, и когда остаётся в нательной рубашке, то покрывается мурашками и ёжится уже действительно от холода. С одобрительным шуршанием Капитано склоняет голову к плечу и больше никак не шевелится, точно и не собирается раздеваться, и это, наверное, должно задевать, но в этот момент, в этих обстоятельствах и условиях и с Капитано подобная как будто бы неравноправность ощущается уместно, а ещё будоражит с такой силой, что пальцы начинают, наконец, терять твёрдость и оскальзываться, когда Тарталья выправляет рубашку из штанов и пытается снять, а в итоге несколько раз тщетно оцарапывает самого себя по талии, пытаясь подхватить тонкую юркую ткань, и после – путается в воротнике, когда стаскивает, хотя его разрез, вообще-то, достаточно широкий, чтобы такого ни за что не произошло. Затем пальцы подводят Тарталью повторно, спотыкаясь о Глаз Бога, когда он берётся расстёгивать пояс и возится с ним настолько долго, что это становится едва ли не комичным.       А потом с уже знакомым тяжёлым шорохом на пол оседает накидка Капитано, после чего замершие на мгновение пальцы Тартальи без труда справляются с тем, что расстегнуть пояс. Капитано двигается в его сторону, заставляя отступить назад – раз, два, три шага, пока Тарталья не упирается в постель, взмахнув руками и завалившись на спину на неё. Считанные секунды на отдышаться без малейшего ощущения, что воздух попадает в лёгкие, после чего он засовывает пальцы за края штанов и извивается в попытке их стащить, а затем эту проблему решает – опять же – Капитано, наклонившись и потянув на себя – снова разом обнажая Тарталью и заставляя невольно съёжиться, потому что быть настолько открытым, в буквальности целиком и полностью беззащитным в своей раздетости, это даже страшно. Ему не дают опомниться, перехватив жёстко за бёдра и одним уверенным движением перевернув. Прижавшись щекой к матрасу и шикнув от того, как серёжка вдавливается в ухо, Тарталья тут же громко ахает, отзываясь на то, как Капитано перехватывает его уже за руки и заламывает их за спину, делая бесповоротно беспомощным – пришпиленная булавкой бабочка, способная только остаточно трепыхаться.       В голове проплывает отчётливое: «Потрясающе».       Тарталье взаправду замечательно: он закатывает глаза, расплывается в широченной улыбке и в голос стонет, когда чужой язык проходится по загривку, между лопаток – не забывая вылизать их – и ниже, вплоть до поясницы, вынуждая трепетать и крупно вздрагивать, стоит ему проехаться по ямочкам.       — Хороший, — рокочет Капитано как будто бы даже с ухмылкой в голосе, снова крепко стискивая его бёдра огромными ладонями, и Тарталью переламывает во всём теле от этих слов — надрывно пронзительно всхлипнув, он жмурится и утыкается лицом в матрас, продолжая держать руки заломленными за спину, хотя Капитано уже отпустил его, сосредоточившись весь на том, чтобы дёрнуть за бёдра, заставляя прогнуться ещё сильнее — до звенящего напряжения в пояснице и полыхающего по всему телу обжигающего стыда от осознания, насколько его заставляют поднять бёдра, едва ли не подставляясь.       С другой стороны, Тарталья и рад подставиться. Хотя с подачи Капитано, вклинивающего колено между его ног и бесцеремонно раздвигающего их, это всё равно выжигает стыдом — лицо горит, а сердце заходится сумасшедшим ритмом, грозясь разнести грудную клетку в щепки. Из горла вырывается глухой протяжный стон, когда Тарталья чувствует, как чужие ладони передвигаются, накрывая его ягодицы и разводя в стороны, а потом чуть ниже поясницы — там, где начинается ягодичная расселина — мокро и вязко капает.       Дыхание останавливается.       Тарталья распахивает глаза и цепенеет всем телом, когда капает повторно — прямиком на раскрытый вход, заставляя поперхнуться стоном и снова зажмуриться, отчаянно вжимаясь лицом в матрас, пока перед глазами пляшут тысячи цветных искр, а в ушах оглушительно шумит. Прогнать яркие мысли-иллюстрации того, как Капитано, склонившись над ним, распахивает рот и высовывает язык, позволяя слюне — наверняка такой же нечеловеческой, как и он весь, густой и обильной — растягиваться, капая на ягодицы и между них, чтобы медленно скатываться ниже, не выходит. Никогда прежде возбуждение не было таким мучительным. Тарталье думается, что он способен кончить только от этого — только от осознания самого факта происходящего, потому что он никогда не позволял себе задумываться об этом всерьёз, но сколько же раз хотел, в буквальности мечтал оказаться таким раскрытым, целиком подчинённым и подмятым под Капитано без возможности лишний раз пошевелиться, то есть обречённый принимать его во всех смыслах.       Когда следом он чувствует прикосновение пальцев ко входу, то начинает дрожать и подвывать, закусывая покрывало, скрипящее на зубах и моментально насквозь промокающее. Капитано же не спешит: проезжается пальцами между ягодиц, капает снова слюной и заставляет Тарталью прямо-таки скулить, рефлекторно ведя бёдрами и в действительности безмолвно, всем своим видом напрашиваться. Одна только мысль о том, чтобы пальцы Капитано вошли в него настолько глубоко, насколько это возможно, и начали неторопливо растягивать, с сумасводящей медлительностью и добавляя один палец за другим, заставляет низ живота перетягиваться мёртвым узлом возбуждения. Прижатый к нему собственный член истекает с такой обильностью, какой Тарталья никогда не предполагал от своего тела. В голове проплывает неуместная мысль, что придётся потом менять постельное бельё и нервно откашливаться, отдавая его прачкам, которая тут же сменяется новой волной жара от осознания, что это будет постельное бельё, насквозь промокшее от смазки, спермы, слюны и пота — физическое свидетельство тому, что происходящее не является бредом во время температурной лихорадки, а взаправду происходит.       — Ну пожалуйста!.. — не выдерживает и всхлипывает Тарталья, переплетая собственные руки, по-прежнему заведённые за спину, и обхватывая предплечья с таким остервенением, что впивающиеся в кожу ногти обязательно оставят следы.       — Что? — интонации Капитано нисколько не меняются, когда он спрашивает. Будь он человеком — и Тарталья неизбежно обиделся бы, даже оскорбился на подобное едва ли не равнодушие, но когда это делает Капитано, то хочется выть от восторга. Он по-прежнему не спешит толкаться пальцами внутрь Тартальи — только касается, поглаживает, иногда надавливает, но не более того, и это похоже на настоящую пытку, от которой можно свихнуться.       — Пожалуйста, ваши пальцы… — стонет Тарталья, разлепливая мокрые от навернувшихся слёз глаза и пытаясь покоситься на Капитано. Видно расплывчато, хотя и самого тёмного широкоплечего силуэта достаточно, чтобы лицо перекосило гримасой, а член прямо-таки болезненно запульсировал без разрядки. Тарталья громко сглатывает и спешно проводит языком по пересохшим губам, искоса наблюдая, насколько это возможно. — Я очень хочу ваши пальцы… во мне. Пожалуйста, К-капитано, прошу… прошу, я сейчас с ума сойду…       Возбуждает ли Капитано подобное — это вопрос, как и вопрос, способен ли он в принципе возбуждаться в человеческом понятии возбуждения, но он определённо одобрительно рычит, и Тарталья при этом расплывается в счастливой широкой улыбке, чтобы она тут же сломалась, потому что губы распахиваются, и из них вырывается короткий и громкий стон, когда пальцы, наконец, давят на вход — плавно и настойчиво, так что у Тартальи не остаётся никакого другого выхода, кроме как выдохнуть и постараться изо всех сил расслабиться, впуская их в себя — один за другим, медленно двигающиеся взад-вперёд ровно так, как он и представлял. Ощущать что-то внутри себя странно и вместе с тем восхитительно — распирающая наполненность кажется такой правильной, такой долгожданной и такой желанной, что Тарталья сам не замечает, как начинает мало-помалу подмахивать бёдрами навстречу. Ему быстро становится недостаточно — хочется больше, сильнее и глубже, чтобы всё внутри вздрагивало, мышцы стягивало до судорожности, а голос срывался в хрипы и последующую беззвучность от чрезмерности громкости и частоты стонов.       Оргазм сотрясает внезапно — прошивает всё тело от кончиков пальцев ног до макушки, что аж в ушах звенит, и слух на несколько секунд пропадает.       Тело каждым миллиметром мелко подрагивает, а Тарталья распахивает глаза и таращится в пространство перед собой, осознавая произошедшее — выходит с трудом, потому что вместе с резким расслаблением в мышцах наступает тотальная пустота в голове. Несколькими мгновениями позже рот наполняет горечь. Чувство стыда совсем другое, чем то, что было раньше: теперь хочется с головой зарыться под покрывало, а ещё лучше — вовсе слиться с постелью и исчезнуть, потому что кончить за считанные минуты от пальцев представляется Тарталье чем-то катастрофическим. Он помнит, что это его первый опыт с кем-то, но всё-таки…       — Прошу прощения, — сглотнув, выдавливает он из себя и хмурится, с кряхтеньем разводя руки и стискивая в пальцах покрывало. В глазах жжётся — зареветь хочется по-настоящему, далеко не в переносном смысле, и он даже начинает приподниматься, чтобы встать, когда Капитано перехватывает его за бёдра — ощущение пустоты, следующее за покинувшими нутро пальцами, подкармливает плаксивость — и удерживает, чтобы пророкотать прямо на ухо, с присёрбыванием пройдясь по нему языком:       — Обопрись, — и шумно втягивает носом или его подобием воздух, уточняя, когда Тарталья неподвижно застывает и хмурится: — Ляг обратно. Обопрись на локти.       Сердце подпрыгивает вверх и застревает в горле, беспомощно повисая, зажатое его стенками. После оргазма тяжело двигаться — всё тело резко отяжелевшее, словно бы набухшее, и Тарталье приходится приложить усилия, чтобы заставить себя наклониться и тем более — опереться на локти, вставая вновь на колени и подрагивая при этом всеми мускулами. Несмотря на совсем недавний оргазм, возбуждение вновь прокатывается горячей волной по всему телу. Облизнувшись и выдохнув, Тарталья покусывает губы, а потом оглядывается через плечо, чтобы его сердце ухнуло из горла обратно, тяжело шлёпнувшись на рёбра и не спеша вернуться на своё положенное место, когда видит, что Капитано уже скинул с себя слои формы и остался… обнажённым? Его тело человекоподобное, но контуры как будто плывущие, без чёткости линий и конкретного рельефа. Никогда прежде Тарталья не задавался вопросом, кто или что он, а сейчас поздно — и не то, чтобы важно, когда взгляд опускается ниже и останавливается на чужом члене.       Прикусив с силой губу, Тарталья резко отворачивается и не роняет голову на руки, пряча лицо, только потому что Капитано велел стоять в коленно-локтевой, а ослушаться его и страшно, но с большего — ничуть не хочется. От того, чтобы подчиняться его приказам, волоски по телу встают дыбом.       А ещё от предвкушения, что его сейчас по новой заполнят – глубоко до того, чтобы поперхнуться, и настолько абсолютно, чтобы распирало до невозможности вздохнуть.       Одно прикосновение крупной головки ко входу вырывает из горла тонкий – аж до неловкого – стон, похожий больше на писк, и Тарталья сразу же проглатывает его, закусывая губы с такой силой, что почти кровит. Он по слогам может повторить «по-тря-са-ю-ще», пока член медленно проталкивается внутрь и заполняет именно так, как и представлялось: что колени подгибаются и разъезжаются, а бёдра хочется и поднять выше, насаживаясь самостоятельно, и одновременно отвести, потому что ощущения – до невозможности, со всерьёз проскакивающей мыслью, что можно и умереть от зашкаливающей идеальности происходящего с ним каждую секунду.       Скончаться. Во всех смыслах.       Локти и колени затекают ещё до того, как Капитано входит в него полностью, вжавшись бёдрами в ягодицы, и Тарталья опускает голову, жмурясь, а пальцы поджимает – и на руках, и на ногах, со свистом втягивая носом воздух, а потом громко и прерывисто выдыхая через рот, хотя это нисколько не помогает расслабиться в том смысле, чтобы перестать чувствовать натянутый звон в каждой мышце и постепенное онемение в суставах.       Судорожный вздох, с большего составленный из стона, вырывается из груди, когда член наполовину выскальзывает из него, а затем толкается обратно – рефлекторно Тарталья дёргано подаётся вперёд, рискуя завалиться грудью на постель и пропахать покрывало носом, но усилием удерживается и только сглатывает с ощущением, что горло раздирает до кровоточивости. Он всё же ещё готов выстанывать абсолютно блаженное, полное упивающегося наслаждения «потрясающе», потому что каждое движение Капитано в нём – именно потрясающее, отрывистый жёсткий ритм с натяжкой в несколько мгновений всякий раз, когда член покидает нутро и потом толкается обратно.       Нёбо сушит и сводит от того, как часто Тарталья вдыхает и почти не выдыхает – голова начинает кружиться, а перед глазами – плясать цветные пятна от того, какой он переполненный воздухом, раздувающим лёгкие.       И не только воздухом.       Будь у Тартальи уверенность в наличии у себя души, то он сказал бы, что с каждой следующей секундой чувствует, что её из него рискуют выбить.       Хо.       Ро.       Шо.       До шума в ушах – он таки подламывает руки и падает лицом на постель, хрипло протягивая: «Да-да-да, пожалуйста, ещё, ещё, ещё, по-жа-луй-ста!..»       Руки Капитано на его бёдрах сжимаются сильнее, что кости, пожалуй, могут и лопнуть, треснув, и даже случись такое – Тарталья будет одурительно счастлив, потому что быть уничтоженным такой абсолютной силой – это исключительный подвид азартного удовольствия, о существования которого он никогда прежде не подозревал, а теперь, распластанный под Капитано, стонущий, содрогающийся и изнывающий от болезненного напряжения во всём теле, а особенно – в члене, Тарталья искренне готов задохнуться.       Полузавалившись на один бок, насколько это позволяют крепкие тиски рук Капитано, Тарталья просовывает руку под собой и обхватывает собственный член ладонью, шикая в полный голос. Усилием он приподнимается на одном локте и, уткнувшись лицом в покрывало и приглушённо простанывая в него во весь голос, неуклюже пытается подстроить движение ладони под толчки в себе. Теперь хочется в голос всхлипывать: разрозненность ритмов как будто гиперстимулирует, заставляя едва ли не скулить от особенного, даже изощрённого удовольствия.       Тарталья действительно проскуливает, изламывая брови и чувствуя болючую судорогу в ногах, когда кончает, выплёскиваясь спермой себе на живот и на постель.       А потом чувствует, как Капитано кончает внутрь него, изливаясь достаточно глубоко и обильно, чтобы передёрнуться всем телом, вновь проскуливая, а впоследствии обнаруживая, что всхлипы – самые настоящие, с мокрыми и слипшимися от слёз ресницами и покалыванием в уголках глаз.       Едва ли Капитано спросит, но даже спроси – Тарталья только замотает головой и заверит, что ревёт – и правда взахлёб ревёт, вздрагивая всем телом и съёживаясь в клубок, как только из него выходят – лишь от переизбытка ощущений, удовольствия, адреналина, эмоций, восторга. Он не чувствует ни рук, ни ног, ни любой другой части тела, которое стремительно остывает от возбуждения – и тогда на первый план выходит ощущение себя насквозь влажным и липким от пота, смазки и спермы.       Тарталья не из брезгливых – ему нередко доводится выходить из сражений с ног до головы в крови и выпотрошенных внутренностях, однако всё равно хочется поскорее вымыться или отмыться, и дело вовсе не в том, что ему противно, потому что секс с Капитано – это взрыв каждой частицы тела и вселенной, которая словно бы перестала существовать на последний отрывок времени. Тело обмякшее и ослабшее, вовсю отказывающееся двигаться хоть сколько-нибудь и тем более – подниматься, но Тарталья упрямо пытается, чтобы в следующую же секунду вскрикнуть, потому что Капитано перехватывает его за лодыжки и переворачивает на спину, подтягивая затем ближе к себе и проходясь щекотно языком от косточки чуть выше ступни вверх по голени до колена и дальше – до бёдер, вновь тщательно, вплоть до последней капли слизывая с Тартальи всё.       Прижав рефлекторно руки к груди и уставившись распахнутыми глазами в потолок, тот поначалу весь сжимается и подбирается, а потом выдыхает и издаёт рваный смешок. Он позволяет вылизывать себя, трепеща и подрагивая под движением длинного – в буквальности всепроникающего – языка между своих бёдер, по промежности и по члену, ни капли не уверенный, что ему не придётся кончить в третий раз.       И это определённо будет стоит того, чтобы назавтра не суметь подняться с постели и выползти из своей комнаты.       Впрочем, он нисколько не уверен, что и до неё доберётся.