прости мне мою воронью верность.

      стены больницы у разумовского всегда вызывали тоску и меланхолию. кажется, это началось ещё в детском доме, когда мальчик болел ангиной. городская больница была эпицентром одиночества и ощущения ненужности для маленького серёжи. когда вместо семьи — холодные стены и тетрадка с рисунками, ты прекрасно понимаешь, что так долго тебе не продержаться. голубые глаза искали родную душу в каждом проходящем, а маленькие руки тянулись за теплом хотя бы от медперсонала. серёжа ощущал себя дворнягой, которую выкинул под дождь пьяный хозяин. пока другим болеющим детям передавали шоколадки и игрушки, серёже оставалось лишь волком глядеть на счастливые лица из приоткрытой двери. в голубых глазах загоралось пламя ненависти к ним, к счастливым, к нужным и любимым. и каждый раз, когда к другим детям приезжали в больницу родители, серёжа слышал мягкое и наполненное любовью «скоро поедем домой, солнышко», серёжа прятался под одеяло и представлял, что о нём тоже кто-то так позаботится однажды, прочитает сказку на ночь или споет колыбельную. это разрывало детскую душу и сердце на мелкие кусочки. проблемы и мечты серёжи казались кому-то мелочами, но не каждый смог бы пронести эту боль, выстоять, а после сделать всё, лишь бы больше никогда не возвращаться в этот разрушенный детский мир. серёжа вообще часто вспоминал детский дом и ту самую городскую больницу. особенно сейчас, сидя в абсолютно белой палате, на чьих кипелельно белых стенах виднелись темные разводы такого же одиночества. только более глубокого, более продолжительного, неосознанного и непринятого до конца. разумовский снова одинок, хотя, когда было по-другому? искали ли его родители так же, как он искал их? а может, вся его жизнь — нелепый фарс ради того, чтобы показать, что деньги не сделают тебя счастливым? что невозможно спрятать свое одиночество за панорамными окнами собственного офиса. что сколько не старайся, не станешь более нужным кому-то другому. серёжа тонул в вопросах как и тогда, в детстве, провожая очередной день своей никчёмной жизни. призрак одиночества, укрывая такого взрослого уже серёжу своими черными, как смоль, крыльями, не оставляя в покое разумовского длинными ночами. и это ни капли не делало ситуацию хоть немного лучше. когда-то в детстве у серёжи появился друг, который таки принес в его жизнь что-то кроме сомнений. он был таким, о каком маленький мальчик не мог и мечтать. разумовский тогда считал его своим собственным супер-героем, ведь этот друг был рядом именно тогда, когда мальчику нужна была помощь. серёженьке тогда ужасно хотелось утереть другим детям в детдоме нос, показать, мол: «смотрите! у меня тоже есть тот, кто меня любит!». но никто не замечал ни вороньих перьев на крепком теле, не огромных черных крыльев, ни янтарных глаз, что всюду наблюдали за мальчиком, загораясь ненавистью, если кто-то пытался его обидеть. птица был нужен серёже, поэтому только серёжа видел птицу. только разумовский мог коснуться рыжих прядей, что обрамляли угловатое, но такое красивое лицо; только разумовский мог не бояться черных когтей, что были словно бритва; только серёжа мог с горящими глазами рассматривать массивные черные крылья с жестким оперением. это всё было дозволено лишь разумовскому. для других птица — больная фантазия, вымысел, повод поиздеваться над маленьким рыжим мальчиком. но для серёжи птица — весь грёбанный мир. и сейчас этот мир трещал по швам. те детские иллюзии давно исчезли, показывая разумовскому, что никакой птица не супер-герой. птица для повзрослевшего серёжи — предупреждение об опасности, которое разумовский сразу не воспринял всерьез, как когда-то не воспринимали всерьез и самого сережу. история повторяется. дешевая драма с печальным концом. теперь серёжу не нужно было защищать от злых детдомовский детей. теперь серёжу нужно спасать от самого себя, от того, что сидит в его голове и ненавистно нашёптывает «мы обязательно выберемся отсюда». желанные в детстве колыбели и сказки стали персональным адом разумовского, ведь голос птицы больше не казался завораживающим. больше птица не вызывал восторга, когда расправлял свои тяжёлые и большие крылья, ведь их Серёжа боялся больше, чем других душевнобольных, которые смотрели сквозь разумовского, находясь под квентиапином или галоперидолом. — ну что же ты, дружище, — голос птицы вызывал табун мурашек, но отнюдь не от удовольствия. — прекрати отрицать тот факт, что мы с тобой — одно целое. серёжа жмурится и старается не слушать. пытается убежать куда-нибудь в свои мысли, в своё воображение. но нельзя сбежать от самого себя и это рушит уже взрослый мир разумовского. его альтер-эго зашло слишком далеко, овладевая не только телом серёжи, но и его подсознанием. вся приборная панель разумовского была на ладони птицы, которого когда-то превозносил маленький серёжа. — тебя никогда не было, ты просто моя больная фантазия, — старался убедить сам себя разумовский, боясь открывать глаза. — какая реалистичная у тебя фантазия, — с усмешкой ответил птица, запуская когтистые руки, покрытые черными перьями, в рыжие волосы разумовского. пропуская меж пальцев чужие пряди, птица с особым наслаждением подмечал, какая крупная дрожь бьет серёжу. — ну-ну. не стоит так переживать. я не сделаю тебе больно. серёжа молчит, ведь он уже устал кричать о том, что ему больно от одного осознания, что птица больше, чем просто выдумка из детства. больно от того, что именно птица загубил все то, к чему так долго шел серёжа. — ты в корне не прав, — разочарованно произносит альтер-эго разумовского, присаживаясь напротив парня. тот всё ещё боится открывать глаза, чтоб случайно не убедиться в том, что ему это всё не кажется. — я хотел защитить тебя, помочь, уберечь. но ты шёл мне наперекор, поступая, как тряпка. не слушал меня, не поддерживал то, что нужно было именно тебе. — мне не нужна была их кровь на своих руках, — твёрдо шепчет серёжа и открывает глаза. встретившись с янтарным, пустым взглядом, парень тут же переводит внимание на стену позади птицы. наблюдателя в палате ещё нет, но он должен появиться с минуты на минуту. — мне лучше знать, что тебе нужно, птенчик, — в голосе птицы проскальзывает недовольство и раздражительность. — ты опять всё испортил. как и всегда. серёжа горестно усмехается. — из тебя дерьмовая поддержка, — качает головой разумовский. — а из тебя друг, — тут же парирует птица, задевая серёжу за живое. — даже олег сбежал от тебя, кинув в одиночестве. предпочёл умереть где-нибудь в сирии, нежели продолжать хоть как-то контактировать с тобой. достаточно иронично, не так ли? — птица усмехается, а после, хлопнув разумовского по плечу, встаёт. — он вернется, — шепчет серёжа, ощущая, как дрожит собственный голос. — а ты исчезнешь. навсегда. ведь тебе здесь никогда не были рады. — только учти, что я единственный, кто любит тебя и терпит даже сейчас, — уже скучающе напомнил птица, разглядывая серёжу сверху-вниз, но избегая смотреть парню в глаза. — и кто бы там не появлялся у тебя в жизни, ты всегда принадлежишь лишь мне. — пошёл ты нахер, ублюдок, — прошипел серёжа, закусывая после этого щёку изнутри. ненависть грела всё его нутро, выжигая чувство одиночества, страх и воспоминания об олеге. смех птицы разлетелся по палате, отскакивая от стен и врезаясь своим остриём в черепную коробку разумовского. — и я тебя люблю, серёж.