To kiss the skin that crawls from you

Красота — это бесплодное понятие. То, которое построено обществом бог знает по какой причине. Возможно, ее единственная цель — разрушать людей. Играть с маленькими тропинками в сознании людей, смешивать их вместе, пока их мозг не превратится в суп из ненависти к себе. Постоянно меняющийся мир, в котором люди имеют прискорбную привычку жить, движется быстро, но нелепые стандарты и тенденции меняются еще быстрее, оставляя всех, кто не желает соответствовать этим идеологиям, в теплой пыли. Люди, которые преобладают, с подорванной самооценкой и проблемами со здоровьем, вызванными их сложными диетами, которые они нашли в Интернете, долго не процветают. Им повезет, если они переживут следующие три события того, что считается «прекрасным». Но на самом деле это не так. Красота. У одного заботливого родителя хватило наглости посмотреть в лицо своему далеко не идеально выглядящему ребенку много лун назад и сказать ему, что красота в глазах смотрящего, тем самым запустив цепочку событий и отправив это единственное пустое послание через поколения мальчиков и девочек, которые просто хотели быть любимыми. Никто никогда не смотрел на Эндрю и не называл его красивым. Никто никогда не говорил ему, что это нормально, что кто-то там когда-нибудь полюбит его. Он должен был самостоятельно усвоить, как хороший ученик, каким он и является, что быть красивым просто недостижимо. Хотя всегда есть шанс, что Эндрю ошибался. Небольшая вероятность того, что во время его факторинга и проведения экспериментов он оставил одно отрицательное число неучтенным и выбросил все уравнение. Вероятность того, что во время его тестирования было неправильно смешано одно химическое вещество. Красота бесплодна, он знает это, но, сидя на своем тонком матрасе, предоставленном колледжем, спиной к стене и постукивая кончиком ручки по блокноту, он видит то, что можно было бы счесть прекрасным. Он видит густые, вьющиеся локоны гранатово-рыжих волос, и он видит бледные веснушки, рассыпанные по равномерно загорелой коже. Он видит стройный изгиб мышц, выступающий из наклонных плоскостей тела, выставленного перед ним. Грудь Нила медленно поднимается и опускается, он дышит с неосознанным усилием, в то время как сам парень держит в воздухе тетрадь по математике, внимательно вчитываясь в мелкий текст. Его выцветшая оранжевая футболка задирается достаточно высоко, чтобы Эндрю мог видеть, где под темно-серыми спортивными штанами начинают скрываться подтянутые основные мышцы. Неряшливый бант, завязанный на обтрепавшихся завязках, едва загораживает Эндрю идеальный обзор. Пластиковый колпачок его ручки снова соприкасается с потрепанным блокнотом, в то время как идея встает на место. На самом деле это глупо, и он не имеет права работать так быстро, как это происходит в сознании Эндрю. Должно быть, сегодня что-то витает в воздухе. Или, может быть, испортились сливки, которые Эндрю добавил в свой кофе. Что-то не так, и он не уверен, что именно, но его ручка дергается между пальцами, а взгляд скользит по полоске живота Нила, которую он может видеть, разжигая желание, бурлящее под его кожей, что говорит о том, что из парня получилось бы замечательное полотно. Он должен игнорировать это. Он знает, что должен. Это бессмысленно, и Нил, вероятно, все равно сказал бы «нет», ему не нравится ничего на своей коже, кроме губ Эндрю. Но опять же, что самое худшее, что могло бы случиться, если бы он спросил? «С тобой всегда да» Пока это не будет «нет». Но только Нил мог бы знать, если это «нет». И только Нил мог сказать это Эндрю. Возможно, он обвинит в этом призрака, если кто-нибудь когда-нибудь решит спросить его, почему он выставляет ногу и в этот момент соприкасается с голенью парня. Именно призрак заставил его положить блокнот на колени с решимостью, стоящей за этим, его левая рука все еще сжимала гладкую серебряную катушку, удерживающую ее вместе, и снова пнуть Нила. Рабочий лист опускается на опускающуюся грудь Нила, и копна волос на его голове шевелится, прежде чем приподняться, одна бровь цвета красного дерева вопросительно выгибается. Эндрю сглатывает, уделяя себе одну жалкую секунду как раз в тот момент, когда он встречается с его лазурными глазами. — Могу я порисовать на тебе? Нил наклоняет голову в ответ на вопрос Эндрю, его голубые глаза опускаются на ручку, которую он небрежно сжимает. — Этим? — Он отвечает, его голос блаженно хриплый от неиспользования. Кивая, он ищет какое-то беспокойство на лице Нила. Парень не может сказать, что удивлен, когда он приходит с пустыми руками, но он все еще держится за гниющий выступ, который говорит ему, что Нил все еще может сказать «нет». Он принимает сидячее положение и тянется вперед, чтобы схватить блокнот Эндрю за потрепанный уголок. Бумага сминается в руке Нила, но Эндрю быстро отпускает ее, следя глазами за движением, когда парень использует книгу, чтобы отодвинуть несколько чашек на прикроватном столике, дабы освободить для нее место. — Хорошо, — соглашается он, снова устраиваясь на кровати и принимая прежнюю расслабленную позу. Голова Нила легко опускается на примятую подушку, колючая хлопчатобумажная ткань опускается, смягчая его живописное лицо. Эндрю пристально смотрит. Открыто и без стыда, задерживая дыхание и погружая закругленные края своего мозга в блестящий бассейн акаталепсии, когда внезапно непостижимая вселенная с визгом останавливается с небольшим и легким движением Нила, стягивающего рубашку через голову, разрывая контакт с подушкой всего на секунду, прежде чем лечь обратно. Кожа, одновременно красивая и резко холодная, как снег, выставлена на всеобщее обозрение, как будто Нил — это личная сказка Эндрю о Белоснежке, и именно он должен найти его отдыхающим в лесной подстилке и вернуть тепло в его организм. Он — сверкающий подарок под рождественской елкой, ожидающий, чтобы попасть в нетерпеливые руки Эндрю. Парень быстро принимает соблазнительный подарок, балансируя ручкой между пальцами, пока поднимается на колени и пробирается к раме Нила. Он больше не сомневается в его согласии. Мозг, который гремит в голове Нила и время от времени функционирует, сумел растопить ледяные стены Эндрю настолько, чтобы даровать такую благодать. Уровень доверия, откровенно говоря, отвратительный, был возложен на веснушчатые плечи Нила, и мальчик еще не дрогнул под непостоянным весом. Эндрю устраивается рядом с его обнаженным торсом и освобождает ручку из ненадежного положения, поднося ее к коже на тыльной стороне собственной ладони. Сначала он проверяет металлический наконечник на себе, проводя им небольшими движениями взад-вперед и наблюдая за чернильными разводами, которые остаются после пера. Это не больно. Ответ на основной вопрос, который разрушает любой барьер, который удалось построить в сознании Эндрю, позволяя ему продвинуться вперед, чтобы сократить невероятно маленькое расстояние между собой и Нилом, и положить руку с ручкой, приготовленной для рисования, на прохладный живот Нила. Мириады мышц, скрывающихся в животе Нила, подпрыгивают и дергаются, оживая при минимальном контакте, но они быстро успокаиваются. Темно-синие чернила танцуют по бледно-бордовой рубцовой ткани с первым быстрым штрихом, который делает Эндрю. У него перехватило дыхание. Едва слышный на фоне мелких струек дождя, которые имеют наглость барабанить по грязному окну. Но Эндрю услышал это. Да, он услышал это, и его взгляд перемещается с идеального холста на морщинистое лицо Нила быстрее, чем мячи для экси, которые летят в его сторону на корте. Парень смотрит на него сверху вниз, полуулыбка играет на его полных губах. — Не останавливайся, — говорит он, и ямочка, спрятанная на его левой щеке, прогибается. — Я не возражаю против этого, просто это застало меня врасплох. Эндрю кивает. Снова. Потому что, по-видимому, он утратил способность связывать воедино достаточное количество звуков, которые каким-то образом сформируют слово, понятное Нилу. Следующую отметку он делает медленнее, растягивая дешевые чернила дальше по мягким мышцам. Он загибает его в конце, запоздало решая, что он собирается нарисовать на заметном животе парня. Лениво он делает грубый набросок в форме любимой кружки Нила, с легкостью вспоминая размеры и общий дизайн наклеек, покрывающих металлическую оранжевую конструкцию. Над ним тихо вздыхает Нил. Звук, за которым стоит ровно столько гула, что Эндрю на мгновение позволяет ему вертеться в своей пустой голове, разбирая его на части и обнаруживая, как скрипучий, но его мягкий голос без особых усилий находится в центре всего этого. Эндрю делает наброски, сгущая линии, и думает, что Нил мог бы словесно разорвать его на части, и ему бы это понравилось. Не потому, что он мазохист, который хочет, чтобы ему указали на его неуверенность, нет, вовсе нет, а потому, что мелодичный голос парня имеет свойство оседать в голове Эндрю заметным грузом. В каждом слове, срывающемся с удивительно острого языка Нила, есть некая эвтония, за которую он цепляется, как за спасательный круг. Именно в такие моменты, когда Нил блаженно молчалив и расслаблен, Эндрю ценит свою память. Не только его память, но и точность, с которой определенные вещи представляются ему, когда он начинает их искать. Например, когда Эндрю проводит ручкой по животу Нила, оставляя царапины на каждом сантиметре, к которому прикасается, он может вспомнить все их разговоры. Те, что держали на крыше глубокой ночью. Те, где словами быстро обменивались в воротах. Те, которые были прерваны и больше никогда не возвращались. Он помнит их все, а также точную подачу, с которой Нил произносил свои неубедительные замечания, чему часто мешал выпяченный рот, когда он осмеливался притворяться серьезным. Эндрю не страдает атазагорафобией, обширные и похожие на лабиринт сюжеты, которые занимают его мозг, позволяют ему полагаться на них в поисках помощи, когда он ориентируется в жизни, поэтому ему никогда не приходилось беспокоиться о потере памяти из-за зловещего поглощения его разума. Он не может быть уверен в том, что бы он сделал, если бы сделал это. Как бы он узнал, если бы что-то забыл? Будет ли он оставлен томиться в своих мыслях, спрятанный от мира в своем изолированном кабинете, и копаться в своей голове только для того, чтобы выйти пустым? Ожидается ли, что он будет знать, что он ищет, если он не может вспомнить ответ? Это неизвестное, которое он не особенно любит исследовать. Спираль вопросов, которые возникнут вместе с тем, что должно было произойти, чтобы он не забыл Нила, должна остаться без ответа. Какие «если» не имеют значения. Ему не нужно зацикливаться на том, что бы он сделал, потому что он не обязан это делать. Теперь он может полу удобно сидеть на своем матрасе, склонившись над животом Нила, и вспоминать дрожащие интонации его голоса, когда он натягивается от неуместного смеха. Он может вспомнить гравийную текстуру, которую она приобретает, когда Нил подхватывает обычную простуду, или хриплый шепот, который он издает после того, как кричит Кевину на протяжении всей тренировки. Он помнит, как оно колеблется, когда он наклоняется ближе к Эндрю, закрыв глаза и слегка приоткрыв рот в мягком вздохе, который действует как красная ковровая дорожка, которую нужно расстелить, прежде чем он спросит: «да или нет». Эндрю подробно описывает лисью лапу в центре кружки и понимает, насколько это ужасно на самом деле, что Нил способен оставаться таким орфическим существом, рожденным из его кошмаров наяву, будучи при этом достаточно реальным, чтобы Эндрю мог водить ручкой по коже и восхищаться мраморным рисунком, который он создает, сливаясь с картой о той изнурительной жизни, которую парень уже выстроил поперек него. «Несправедливо», — всегда заявляют люди, не желая принимать правду. «Жизнь несправедлива». Проклятие, произнесенное со слишком большой нежностью, чтобы его можно было принять за чистую монету. Один взгляд на довольно жалкую жизнь, которую ведет Нил Джостен, нарисует подробный портрет, подчеркивающий, насколько несправедливой может быть жизнь. Но это не новаторское открытие. По крайней мере, не для Эндрю. Ему не нужно было пялиться на мальчика, который упал к его ногам, ничего, кроме кучи вопросительных знаков и старой обиды, чтобы понять, что простой акт жизни — это полное дерьмо. У него есть более чем несколько собственных окон, в которые он мог бы заглянуть и получить тот же ответ. И все же, взломать скрипучую дверь в его мозг и просмотреть содержимое — это просто очень интригующе. Так же, как и все остальное в Ниле. Эндрю, в истинно соливагантной манере, принялся исследовать пустынные, но густонаселенные равнины, которые скрывались за внешностью Нила, так, как не делал никто другой, кто соприкасался с болтливым придурком. Он переворачивал грубые камни, он тушил блуждающие огни и наблюдал, как рушатся изношенные сооружения. Все это он сделал с достаточным вниманием к деталям, чтобы в конце концов придать этому некое подобие смысла. Это, является Нилом. Нил, и как легко он расслабляется под прикосновениями Эндрю, каким бы незначительным это ни казалось. Насколько он беспрекословен во всех ситуациях, когда просьба об ответах сослужила бы ему хорошую службу. Каким покладистым он может быть, если вы знаете, на какие кнопки нажимать. Эндрю многое узнал о мальчике под кончиком своего пера, и недостойная часть его самого надеется, что это никогда не прекратится. Чтобы это стало его новой нормой, а не просто угасанием любопытства, в циничных глазах Эндрю это совсем не кажется таким уж ужасным. Тихий храп, на самом деле больше похожий на тяжелое дыхание, отрывает парня от его мыслей. Его внезапно уставший взгляд медленно поднимается от неряшливого наброска к скульптурному лицу Нила, искусно освещенному тусклым солнцем, которое грозит пробиться сквозь трескучие и сердитые облака снаружи. Он напевает себе под нос, звук, который кажется намного громче, чем необходимо, в почти полной тишине, которая его окружает. Неуверенный в том, почему именно он это делает, он снова опускает ручку на вздымающийся живот, внимательно наблюдая за любыми признаками пробуждения на отдыхающем лице перед ним. Таковых нет. Эндрю водит ручкой взад-вперед, оставляя при этом толстый и бессмысленный слой чернил на коже Нила, и просто наблюдает. Действие, похожее на его предыдущее пристальное разглядывание, но так сильно отличающееся. Он не может точно сказать, почему. Возможно, дело в том простом факте, что парень даже не подозревает о неприятном заискивании Эндрю, или в неприятной мысли о том, что определенное мальчишеское выражение, которое появляется на лице спящего Нила, Эндрю видит нечасто, поэтому он испытывает необъяснимое желание насладиться этим странным моментом. Или, может быть, есть третий, неопределенный фактор, который мог бы попытаться объяснить, почему он изучает незнакомое лицо парня, как произведение искусства, которое остается заключенным в стекло в музее, привлекая взгляды прохожих одними своими резкими чертами. Невежество — это блаженство, и где-то там должен быть Бог, потому что Эндрю на небесах. Каким бы ни был третий компонент, его следует оставить нераскрытым. Он может спрятаться за скалой, под которой решил устроить свой дом, и Эндрю не будет жаловаться. Как он мог? Когда он сидит в не слишком удобной кровати с дешевой ручкой в руке, наблюдая за кем-то, кто сумел пойти против всех его предыдущих ожиданий, добавляя жирную галочку в каждую ячейку в сознании Эндрю, которая, к счастью, оставалась пустой. Похоже, это его специальность, думает про себя Эндрю, продолжая свою бесцельную линию ручкой, потому что Нил сделал это снова. Он схватил самый отвратительный маркер, который смог найти, и нацарапал еще одну нелепую галочку в поле, предназначенном для красоты, которое когда-то было ничем иным, как ожидающей и пустой пустотой. Честно говоря, он не может сказать, что он ни в малейшей степени удивлен. Еще раз осмотрев спящую фигуру, прежде чем вынуть ручку из неподвижных мышц и вернуть колпачок на прежнее место, Эндрю действительно способен думать только об одном. Красота — это бесплодное понятие, да, но Нил Джостен — прекрасный, прекрасный парень.