Музыка перемен

      Я дернула ручку двери кабинета Удальцова, но кабинет оказался пуст. Где его черти носят? Скорее всего, у второго заместителя: хвастают друг перед другом. Хвастовство привычное и обыденное занятие этого места. Утро начиналось с выяснения: у кого больше в этом месяце зарплата, выше премия, кому готовить дырочку под очередную медаль ежегодного праздника доблестной прокуратуры. «Я купил новую машину, а ты? Я еду в отпуск в Европу, а ты?» Как маленькие дети в песочнице: «У меня лопатка! А у меня ведерко!» Победителей не жаловали, выскочек, шедших на шаг впереди, проклинали, обещая надрать задницу.       Эти люди отличались от меня. Они жили в другом мире, дышали другим воздухом, ели другую еду и запивали ее другими напитками. Они жили в мире богатства и роскоши, в мире элитных ресторанов и магазинов брендовых марок. Мне было нечем ответить. Я уперто работала бесплатным помощником, и никому из них не приходило в голову, что иногда жизнь вынуждает и к такому. На обед работники уезжали на дорогих автомобилях в рестораны, а мы, мелкие рыбешки, что существовали за плинтусом их воображения, оставались в помещении и употребляли домашнюю еду, приготовленную своими руками.       Однажды Удальцов и его коллеги-дружки вернулись сытые и довольные с обеда. Заметив наше скромное сообщество, начали притворно принюхиваться, тем самым намекая, мол, что за дерьмо вы едите?       Я оказалась права. Удальцов вышел из соседнего кабинета, и его глаза забегали, как у нашкодившего кота. Если он решил, что я подслушивала, стоя под дверью, то он сильно ошибался. Он мог обсуждать и осуждать кого угодно, в том числе и меня. Мне абсолютно все равно. Я пропустила начальника в кабинет первым.       В глаза бросился его вид со спины. Ноги, как у кавалериста, привыкшего постоянно сжимать бедрами седло, двойная макушка, нескладная походка. Одна нога так и норовила обогнать вторую, поэтому со стороны казалось, что Удальцов подпрыгивал с пятки на пятку. Большой размер обуви, что не скрывал итальянский бренд, плечи хоть и широкие, но угловатые и скошенные книзу. Я разглядывала начальника с таким изумлением, будто только что вошедшего незнакомого человека. Почему я раньше не замечала?       Мы сели за стол. Я протянула документы на проверку, но нас прервал звонок его телефона. Из трубки донесся женский голос. Я в раз определила, что на том конце его жена. Удальцов говорил с ней вяло и небрежно, закатывая глаза.       — Хочешь — бери, не хочешь — не бери. Мне без разницы. — Протянул он.       Их разговор длился около двадцати минут в пренебрежительной манере. Все сводилось к тому, что она настоятельно требовала участия Удальцова в своей жизни, а ему было плевать, и хотел он одного, чтобы она отстала и оставила его в покое. Я подумала, что бы было, если бы я стала его любовницей? Что стало бы с этой несчастной истерившей женщиной? На моих глазах уже разворачивалась подобная история. Костя и Ира. Их супружеская жизнь со скоростью набирала обороты: Костя искал новых приключений на одну ночь, а Ира тонула в болоте молчания и грязи измен мужа. И если Удальцов был мне чужим человеком, то за спасение души брата я начала молиться.       — Уезжаем в отпуск с женой, — пояснил он, делая ударение на слове «жена», — в Турцию.       — Хорошего вам отдыха!       — Да отдохнем уж хорошо, это точно. Девятый раз едем. Причем в одно и то же место, в тот же самый отель.       — А вам не хотелось бы посмотреть что-нибудь новое, интересное? — недоумевая, спросила я и представила, как в десятый, юбилейный, раз чету Удальцовых в аэропорту радостно, как самых дорогих гостей, встречают турки с разноцветными воздушными шариками и плакатами.       — Я разве еду туда смотреть? Для меня важно наличие, — он подался вперед и начал загибать пальцы, — кровати, еды, бара и бассейна.       Польщенно отвалившись на спинку кресла, ни к селу ни к городу принялся посвящать меня в секретные подробности своих заграничных поездок, до которых мне не было дела. Я сменила тему, напомнив о ждущих проверки документах.       — Хорошо, — просмотрев, заключил Удальцов и поставил подпись. — Хорошая работа!       Мне не раз западало в душу желание проникнуться тем успехом, который испытывал Макс, а теперь еще и Пьеро, когда зал купал их в аплодисментах. Восторг, самозабвение, исступление? Ощущение себя значимым, а не рядовым винтиком в странном механизме госаппарата. Каково обладать сверхспособностью — управлять настроением зала? Нажимать на кнопочки, дергать за рычажки, выплескивая из людей притаившиеся эмоции. Хоть на секундочку, но мне непреодолимо захотелось это узнать, прочувствовать, прожить. И невпопад я ляпнула:       — А не могли бы вы поаплодировать мне?       — Что?       — Ну, похлопать в ладоши?       Удальцов посмотрел на меня с таким ужасом, будто я попросила его станцевать голым на столе у прокурора.       — А может, тебе еще зарплату выплатить? — зло кинул он.       Я обмякла на стуле, почувствовав, как опустились плечи. На глаза навернулись слезы, но я сдержала их. Это было больно, равносильно удару по лицу. Лучше бы швырнул в меня документом и прогнал прочь, чем то, что он сказал. Месть за несостоявшийся перепихон в его машине.       — Я сегодня уйду пораньше? — словно не расслышав его вопроса, спросила я. — Я все сделала.       — Куда ты все бегаешь? На свидания, что ли?       — Да нет, что вы! Какие могут быть свидания? — Я улыбнулась, сквозь силу сглатывая ком в горле. — Подрабатываю.       — Подрабатываешь? Где? Кем?       — В подъездах полы мою. На поездку в Турцию, конечно, не накопить, но на проезд и обед хватает.       — Господи Боже! — Удальцов потер пальцами виски. — Просто законченный детский сад! Скажи тебе слово, ты найдешь десять.       — Так я пойду пораньше? — настаивала я.       — Делай, что хочешь! — И, наконец-то, швырнул бумаги. — Можешь вообще не появляться здесь!       — Тогда я пойду, спасибо.       Через пару минут ноги неслись по знакомой дорожке через дворы. Театр притягивал, как магнит, и я послушно шла навстречу.       Я зашла не через служебный вход, а через парадный. В холле над одним из окон была оборвана гардина, которая валялась под окном, занимая большую часть зала. Рядом крутился пожилой мужчина, скорее, дедушка. Он уже приготовил высокую стремянку — потолки в холле достаточно высоковаты — и копался в чемоданчике с инструментами. Ну почему ремонтными работами всегда занимаются люди, сами требующие капитального ремонта?       — Сама оторвалась? — спросила я.       — Ребятня бесилась. Устроили тут догонялки да прятки. Раз, два за шторку, вот она и полетела. Хорошо, что никого не зацепила.       Найдя необходимое, мужчина потряс стремянку, проверяя ее на устойчивость, и собрался вскарабкаться на нее.       — Вам помочь? — Я скинула верхнюю одежду.       Он махнул рукой. Поставил одну ногу, отклячивая смешно зад и цепляясь за лестницу двумя руками. Что-то хрустнуло. Я боялась предположить, но, возможно, это был его коленный сустав.       — Эм, может, кого позвать? — неуверенно предложила я. — Например, кого-нибудь помоложе?       — Не надо, — на распев ответил дедушка. — Не в первой!       Я не знала, кого держать: сумасшедшего престарелого альпиниста или шатающуюся лестницу. Озираясь по сторонам, заметила молодого человека и поманила его рукой, зовя на помощь. Парень нахмурился и пожал плечами, мол, зачем — дед-то еще рабочий!       — А давайте я! — Пьеро налетел из ниоткуда, как вихрь.       — Ох, устал я с вами, молодежью, бороться! — слезая кое-как, бурчал дед. — Пойду, перекурю тогда, что ли.       Еще и курит! Правда, сумасшедший! Пьеро махом влетел на стремянку и был уже наверху. Чертова старая лестница так и метила сложиться пополам. Не хватало, чтобы он разбил голову на моих глазах. Я совершенно не умела оказывать первую скорую помощь. На уроках безопасности жизнедеятельности мы дули в рот резиновой кукле и били ей в грудь, выгоняя воду. Из всей группы зачет с первого раза сдала только я — парни пялились на колышущуюся грудь девчонкам, производившим реанимационные действия, а что касалось меня, то у резиновой куклы грудь была куда больше моей. Зато из резиновых погрызенных губ сразу же вырвался небольшой фонтанчик воды. Но мы не на воде, а значит, если Пьеро навернется, то мои навыки вряд ли помогут. Я принялась держать лестницу руками.       — Ты что, беспокоишься за меня? — сверху проорал Пьеро.       — Еще чего! Я бы и деда подержала.       Он захохотал и специально начал шатать под собой лестницу. Вот придурок! Мое сердце оторвалось и покатилось по холлу театра.       — Не смешно! Прекрати! — закричала я и ударила его по ноге. — Пьеро, пожалуйста!       Он тут же замер, ковыряя гардину. Его имя выскочило из моих уст случайно. У врагов имени нет. По имени зовешь того врага, которого уважаешь. Я же никого не уважаю. Индюк, павлин, очкарик, заносчивая задница, и ничего более.       — Раз стоишь без дела, подай-ка парочку шурупов!       Я поглядела в лежащий на полу чемодан. Там много отделов с похожими друг на друга гвоздями.       — А какие именно?       — Те, что слева.       — Те, что слева от меня, или те, что слева от тебя? — Я выглядела полной дурой. У меня было два старших брата, и, естественно, с такими вещами я была не знакома. Я виновато подняла голову — уголки его губ уже подняты. Пьеро смеялся надо мной.       — Вот эти! — Он бросил колечко от гардины, метко попадая в нужный отдел. Я подала.       — Эта сторона готова. — Пьеро шустро спускался по дрожавшим перекладинам. Внезапно его рука взлетела прямо под моим носом, и я схватила ее, думая, что он летит вниз на напольную плитку. Я напрасно перепугалась, мужские ноги крепко стояли на полу. Однако руку я не выпустила. Такая большая, сильная. Пьеро не врал, когда пообещал свернуть мне шею. Ему не понадобилось бы много усилий, чтобы расправиться со мной, как с котенком. Широкая ладонь с длинными пальцами. Красивая мужская рука с изрезанной линиями ладонью. Я провела по линиям указательным пальцем.       — Сколько осталось жить? — Пьеро вернул меня. В его голосе прозвучали сладкие нотки, он мягко смотрел на меня и руку не отдергивал. Отдернула я, как ошпаренная кипятком.       — Будешь раскачиваться на стремянке, и этот день станет последним.       — Ладно, пошли на вторую сторону.       Пьеро установил лестницу, прихватил с собой инструмент и влез на нее.       — Держи меня! — скомандовал он.       Я обняла его за ноги, буквально воспринимая слова, отчего Пьеро принялся хохотать.       — Я не могу пошевелить ногой.       — Извини, просто ты сказал держать тебя, и я держу тебя! — Второй раз я выставила себя дурочкой. Куда запропастился дед?       Концы брюк снова подвернуты с идеальной длиной. Я даже прикинула на глаз точность в сантиметрах. Идеально! Из-под концов подворотов видны открытые щиколотки. Я рассматривала их, и мне хотелось прикоснуться до кожи, как до линий на его ладони. Таращиться на мужские щиколотки для меня уже верх извращенства! Одернув саму себя, я попыталась переключить внимание. Но еще один раз разрешила посмотреть — краем глаза, одним глазком, посмотреть так, как обычно, «не считается». Скользнула взглядом по его стройным ногам, крепким бедрам, между поясом брюк и футболкой узкая полоска смуглой кожи. Прямая спина, напряженные плечи, сильные руки.       — Дочка, ты бы рот прикрыла, а то мало ли что с потолка упадет! — От голоса вернувшегося дедушки я вздрогнула. Горячая волна стала подниматься от кончиков пальцев на ногах, приливая к моему лицу. Я, наверное, даже пошла красными пятнами. Хорошо, Пьеро наверху и не видит этого унижения. Но по тряске лестницы я чувствовала, как он извивается в очередном приступе смеха.       Когда все закончилось, мерзкий старикашка попросил Пьеро отнести стремянку на место. Тот схватил ее и потащился, оглядываясь на меня. Последний раз обернувшись, перед тем как скрыться из виду, его лицо просияло.