На дне бездонной ямы

Это было странно. Видеть нового ученика Дазая. Драться с ним. Драться вообще с кем-то на примерно одном уровне, а не побеждать с первого, максимум второго, удара. А это учитывая, что мальчишка даже не контролировал свою способность сейчас. Но нет. Акутагаву удивляло не это. Гораздо больше он был изумлен внезапно появившемуся кашлю. Спазм сдавил горло. Вдыхать было больно. Хотя… Вдохнуть первые пару секунд казалось вообще чем-то невозможным. Нормальное состояние пришло только через пару минут. Это было странно. Казалось бы, Дазай много лет назад выбил из него, из его тела, из его души, не только всю слабость, но и все чувства. Хотя последние для наставника и были наибольшей слабостью. Чувства… Их из него не только выпинывали и выбивали, из всех частей тела, до которых смог дотянуться самый молодой исполнитель Портовой мафии. Нет, не только. Рюноске до сих пор с содроганием вспоминал многочасовые монотонные беседы в одном положении и со взглядом, направленном только в не выражающий ничего человеческого карий, почти черный, глаз. Так вот. Если говорить о чувствах. Акутагава не был равнодушным. Малоэмоциональным, но не равнодушным, нет. Он любил свою сестру Гин. Он был эмоционально привязан к Дазаю и немного к Чуе. Испытывал огромное презрение к большей части окружающего его мира, а еще больший негатив он испытывал по отношению к себе. Что насчет других чувств… Даже если они и остались, то были запрятаны в такие глубины души, что вряд ли их кто-то в этой жизни оттуда достанет. Именно поэтому это было так странно. Помимо привычного раздражения и презрения, непривычной зависти (Акутагава никогда не завидовал; он всегда настолько умело устранял своих соперников, что завидовать оставалось просто некому) он почувствовал… восхищение? Как отвратительно не было это признавать, Акутагава любовался способностью Ацуши. Тигр был прекрасен. Не Ацуши, точно не он, а именно тигр. Он был просто огромным. Белый мех, рассеченный черными полосами, казался таким мягким, что хотелось зарыться в него с головой. Желательно до конца жизни. Сильные лапы с длинными и очевидно очень острыми когтями. И не менее красивая морда. Выразительная, с умными, не звериными, глазами невероятного цвета. Именно тогда, дерясь с этим тигром, любуясь им, Акутагава понял, что он облажался. А еще, что он упускает какую-то невероятно важную мысль.

***

В горле снова першило. Скоро вернется кашель. Его организм будет пытаться вытолкнуть из организма инородный предмет, название которого Акутагава даже не знает. За последнюю неделю это стало появляться настолько часто, что могло бы стать привычным, если бы к такому вообще можно было привыкнуть. Но Акутагава пересилил самого себя и даже смог привыкнуть к новому состоянию, которое невероятно раздражало его. Он не понимал, что происходит, от слова совсем. Он постоянно чувствовал головокружение, постоянно испытывал боли в груди, постоянно начинал кашлять, будто что-то застревало в горле, не давая спокойно ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но это была слабость. Это было единственным, что Акутагава хорошо понимал. Знал бы он еще, как от этого избавиться. Эхо его шагов, отдающееся от стен подвала Порта, кажется не просто гулким, а оглушительным в полной тишине. Прикованный к этим стенам человек был последним, кого Акутагава хотел бы видеть в такие минуты. Минуты слабости. Слабости, которую ненавидел он. Слабости, которую ненавидели они оба. Он был другим. Не таким как четыре года назад. Он выглядел не таким жутким, но изменился ли он на самом деле? Инстинкты кричали бежать, и даже здравый смысл говорил держаться подальше. — Я уж молчу о твоей бесполезной способности. Мой новый коллега превосходит тебя в несколько раз. Акутагава не выдерживает. Как он смеет ставить этого мальчишку не только на один уровень с Акутагавой, а даже выше? Того, кто всего пару недель назад узнал о своей способности. Того, кто даже ее не контролирует. Как ОН может быть лучше Акутагавы, который годами оттачивал свои навыки. Который годами, терпя окружающее его дерьмо, продолжал учиться. Продолжал бороться. Убивать. Продолжал быть… верным псом Дазая? Акутагава не выдерживает. И бьет. Бьет не изо всех сил, но вкладывая в этот удар всю накопившееся за годы чувства. Всю злобу. Всю обиду. Однако, чем сильнее его желание убить тигра, тем сильнее першение в горле. Внезапно кожу начинает жечь, дыхание сбивается. Акутагава буквально выбегает из подвала, лишь бы Дазай не понял, что с ним что-то не так. Лишь бы снова не назвал его слабым. Но Дазай все поймет. Он слишком внимателен. Слишком умен. Может он даже заметил пару кроваво-красных цветков, выросших на руках и шее Акутагавы. Пока Аку еще не понял, что они значат, но четко осознал, кто тому виной. Они опоясывали запястья и шею, как кандалы и ошейник, цепь от которого ведет прямиком к мальчишке-оборотню. Ошейник, от которого избавиться сложнее, чем от привязанности к Дазаю и от его влияния. Дазая, чей голос все еще раздается в голове Акутагавы, повторяя вновь и вновь жестокие слова бывшего наставника. Того, чей голос Акутагава готов возненавидеть, также как ненавидит большую часть этого гребаного мира. Также как он ненавидит эти чертовы цветы, название которых он даже не знал. Также как он ненавидит Ацуши…

***

Цветы… Они красивы, да, Акутагава всегда это признавал. Он не видел эту красоту, для не него она была недосягаема, для него прекрасными были другие вещи. Он даже не чувствовал эту красоту, но понимал, что она есть. В этих маленьких хрупких бутонах, качающихся от малейшего ветка на не менее хрупком и тонком ножке. Красивы… Только что толку от их красоты. Они ведь даже увядают через пару дней, некоторые держатся и отцветают лишь через пару недель. Аку может и признавал их красоту, легкую пользу, ведь цветы делают кислород, которым мы дышим, и все такое, он не мог сказать, что они ему особо нравились. Никогда. Сейчас он их просто ненавидел. Вся окончательная красота и очарование пропали с появлением первых красных цветов. Цвета его крови, которая однажды просто вытечет из него, и он, Акутагава, умрет. Бутоны постоянно появлялись на бледной и довольно нежной коже, иногда раздирая ее до крови. Порезы вообще не заживали, ведь из них сразу лезли это чертовы цветы. Акутагаве казалось, что их было сотни. Когда на деле оказывалось всего несколько, не больше пяти-шести. Приходилось срезать их, забинтовывать буквально все части тела. Иногда он напоминал себе Дазая. Яблоко от яблони недалеко упало… Кашель стал привычным делом, хоть и мешал спать. Иногда он будил Аку посреди ночи, если тому вообще удавалось засыпать. Приходилось перебарывать спазмы, чтобы не беспокоить Гин. Хотя та явно что-то заметила. Или просто сам Акутагава стал слишком нервным и подозрительным.

***

— Человеку нужно знать ради чего он живет! — голос Ацуши разрезает тишину. Если грохот, который стоит на корабле от их битвы, вообще можно назвать тишиной. — Как ты этого не понимаешь?! «Я этого не понимаю? Да как смеет этот тигр! У меня был человек, ради которого я жил. Но теперь этот человек стал твоим смыслом жизни». Почему именно ты?! Гордость была уязвлена. Чувства, ранее казавшиеся такими чужими, сейчас поглощали с невероятной скоростью и силой. Ненависть и слепая ярость вперемешку с мерзкими цветами, снова начавшими «выползать» из тела Акутагавы, отвлекали его. Это и было его ошибкой. Чувства — это слабость. Они лишь мешают. Лишь отвлекают от реально необходимого. Акутагава пропустил удар. Сильнейший из тех, которые ему когда-либо прилетали. А в ударах он знал толк. «Твой враг не будет ждать, когда ты соберешься с силами». Дазай предупреждал. Бил, чтобы Аку понимал, что он не шутит. Что ему и правда прилет. Очень и очень сильно. Все это резко возникает в голове, пока обладатель Расёмона делает невероятные кульбиты. И наконец не погружается во тьму, которая весьма радушно принимает его в свои объятья. Ацуши лишь следит, как его враг летит прямиком с невероятной высоты на глубину, оставляя даже в воздухе за собой кровавый след и дорожку из нежно-белых и кроваво-красных лепестков. Почти не заметных человеческому глазу. Но не тигриному, точно.

***

Женский плач раздражает слух, а железный запах крови неприятно бьет в нос. Скоро стены пыточной Порта станут Акутагаве привычнее и ближе родного дома, а если быть точнее, то выделенной им с Гин комнаты в общежитии. Так вот, говоря о стенах подвала портовой мафии. Они повидали настолько много, что буквально впитали в себя не только запах крови, но и ее саму. Несмотря на то что пятен и луж крови не было, все отмыли (как минимум с точки зрения гигиены), казалось, что они все еще есть на стенах и полу, и даже на потолке. Со стен стекают, с потолка капают, а по полу просто разливаются. Игра воображения или что другое, но Акутагава иногда буквально их видел, хотя, поморгав пару раз, тут же терял эту галлюцинацию. Пытки — вторая нелюбимая Акутагавой вещь. Сильнее их он ненавидел только разговоры с Дазаем. Пытки — то, что у Аку никогда не получается. Его жертвы видят его нетерпение. Они не раскалываются за пару минут, как от Дазая. Они не говорят ничего путного ни за десять, ни даже тридцать минут. А потом Акутагава просто не выдерживает. В ответ не выдерживает Дазай… — Мне долго ждать еще? — ледяной голос будто в несколько раз понижает и без того низкую температуру комнаты. Он действует на Акутагаву, как ушат холодной воды, остужая пыл все еще неопытного юношу. — Сейчас, Дазай-сан, — несколько движений лентами Расемона, и жертва бьется в судорогах от боли. Плач перерастает в крик, разрезающий почти оглушительную тишину. Акутагава почти незаметно морщится. — Я скажу! Я все скажу! Только подойди поближе, — интуиция подсказывает не только не приближаться, но и наоборот отойти от нее подальше. Тем не менее, недоверчиво хмурясь, Акутагава приближается к корчащейся на полу женщине. Ее цепкая рука тут же впивается в запястье Аку и дергает паренька на себя. Притянув юного мафиози почти вплотную, женщина шевелит своими окровавленными губами: — Я копала под вас, Мафия, очень долгое время. Сейчас я умру, но даже после смерти продолжу доставлять вам неприятности. Она останавливается, чтобы перевести дыхание. Облизывает губы, слизывая кровь, и ее жест вызывает рвотные позывы у Акутагавы, чья психика, будучи довольно нежной, несмотря на довольное продолжительное время работы с Дазаем, сейчас буквально рушится на осколки. — Однажды ты станешь сильным. Очень. Однако ты станешь таким, как он, — незаметно указывает на стоящего в дверях наставник. — Я умолчу о том, что быть таким, как он, уже сущее наказание. Речь сейчас не об этом. Ты будешь погружаться во тьму, вот что я хочу сказать. И ты будешь ненавидеть окружающих тебя людей, потому что в первую очередь ты будешь ненавидеть себя. Ты встретишь человека, ты возненавидишь его так сильно, что не заметишь, как твоя ненависть перерастет в любовь. Настолько сильную, что… — Сейчас же отойди от нее, Акутагава! — Дазай резко подается вперед, однако Акутагава никак на него не реагирует. Для него все сейчас как в тумане. –… что она будет тебя убивать. Сначала изнутри, потом снаружи. И она убьет тебя, если ты не добьешься взаимности. Ведь любовь правит миром, — Акутагава все же выныривает из окружающего его голову тумана. Резкий рывок Расемона, и голос затихает. — Дазай-сан, что сейчас было… — Акутагава лишь натыкается на привычный равнодушный взгляд. Все кончено. Для нее, но не для Рюноске. Для него все видимо только начинается.

***

Обжигающая боль и тихий женский плач приводят Акутагава в сознание. Хигучи. Плач девушки из воспоминаний и плач подчиненной сливаются в одно целое. Холодные серые глаза сталкиваются с тёплыми медовыми. «Человеку нужно знать, что он живет не зря, ради чего-то», — в голове резко возникает голос Ацуши. Фраза немного не его, но именно так Акутагава ее запомнил. — Прости… — Это моя работа, — девушка счастливо улыбается, и Аку пристыжено прикрывает глаза. Впервые за несколько лет. И уж точно впервые с их встречи. Однако Акутагава довольно быстро отвлекается от мыслей об их с Хигучи взаимоотношениях. Теперь уловил важную мысль, которая столь долгое время не давала ему покоя. Но ситуация не стала проще. Наоборот, только сложнее.

***

Как же ему все надоело. Лепестки ненавистных цветов валяются по всему полу ванной комнаты. Акутагава напоследок схаркивает в унитаз кровь и идёт к раковине. Ловит в зеркале своё отражение и чувствует новый приступ тошноты, подступившей к горлу. Сейчас его состояние ниже среднего даже по его меркам. Цветы стали расти повсюду. На теле, в теле и даже в голове. То ли у Аку уже галлюцинации, то ли что, но цветы видятся ему буквально везде. Работа становится настоящей проблемой. Кашель появляется все чаще, а скрыть лепестки и даже бутоны становится все сложнее и сложнее. Ночью спать невозможно. Сейчас Аку напоминает лишь тень себя прежнего. Злее и недовольнее чем раньше он был лишь на работе, дома его скорее можно было назвать жутко усталым. Акутагава чувствует, что умирает. Каждый гребаный день он чувствует, что умирает. Он не боится смерти, точно нет. Просто он думает о людях, которым может сделать больно своей смертью. Их хоть и не так много, но все же они есть. Именно ради них Аку продолжает жить. Кое-как убрав лепестки с пола и смыв их в унитаз, который скоро забьётся ненавистями цветами, Рюноске добирается до спальни. Тяжело опустившись на кровать, смотрит в одну точку. Ему тяжело пересилить себя, но он все же делает это и, взяв лежащий на прикроватной тумбочке телефон, пишет единственному способному помочь ему человеку.

***

Акутагава ненавидит ждать. Годы в Портовой Мафии научили его терпению. Однако это не значит, что тот полюбил ждать что-либо и уж тем более кого-либо. Само это состояние вызывало в нем внутренний бунт. Время тянется со скоростью улитки, а мысли в такие минуты или совсем глупые, или слишком странные. Акутагава ненавидит ждать, а он безбожно опаздывает. Нетерпеливо смотрит на часы: скоро будет пятнадцать минут с его задержки, еще пять минут, и можно уходить. Четыре минуты. Три. Акутагава дергается, когда дверь кафе распахивается и вбегает он… Смотрит в бумажку, которую держит в руке, и направляется к столику Акутагавы. — Извините, я опоздал!.. Акутагава? — и без того большие глаза Ацуши распахиваются еще сильнее, хотя больше, казалось бы, некуда. — Что ты тут делаешь? Акутагава испытывает разочарование. — Тигр? Понятно, значит он не придет, — разочарование сменяется новой порцией цветов, почувствовав которые, Аку начинает торопливо собираться. Ацуши со смешанными чувствами наблюдает за своим… врагом? — Ты в порядке? — даже тянется к выше названному, но вовремя себя одергивает. Тот резко вскидывает голову, глядя блондину прямо в глаза. — Почему я должен быть не в порядке? — Ну… — Ацуши слегка мнется. — в нашу последнюю встречу, — тут же понимает, что припоминать это было не очень хорошей идеей, но продолжает. — тогда ты выглядел очень разозленным на меня, а сейчас наоборот, ты какой-то нервный… — дослушать Акутагаве его не суждено, его буквально разрывает от приступа кашля: лепестки лезут наружу. Кинув пару купюр за чай на стол, он буквально вылетает из кафе, провожаемый взглядами изумленного персонала и посетителей, которых, к счастью, было не так уж много. Ацуши, виновато улыбнувшись официантке, сам не зная, почему, следует за Рюноске. Тот далеко не убежал: буквально на углу здания, согнувшись в три погибели, задыхается, пытаясь прокашляться. Его лицо покраснело от натуги, из горла вырываются хрипы вперемешку с кашлем и иногда отрыжками. С новым приступом наступает облегчение: организм выталкивает из себя проклятые цветы вместе с только выпитым чаем. К счастью, Акутагава не позавтракал, ему кусок в горло не лез после веселой ночи. Ацуши морщится, глядя на сейчас совсем беспомощного соперника, но сейчас испытывает к нему только жалость. Поэтому вернувшись в кафе, покупает бутылку воды и просит у официантки пару салфеток. Получив все, что хотел, снова выбегает к Акутагаве. Тот сидит на скамейке рядом с расположившимся буквально в двух шагах парком. Ацуши молча открывает бутылку и, смочив салфетку водой, тянется к ускользнувшим от внимания Рюноске пятнам крови, уже подсыхающим на солнце. Тот в ответ лишь приоткрывает глаза, посмотрев то ли злобно, то ли устало. Ацуши еще не научился разбираться в этих взглядах. «Хотя очень хотелось бы». Стоп, что? «Чисто, чтобы иметь способность анализировать врага!» — твердит в ответ на ехидную мыслишку. Аккуратными движениями стирает пятна крови с лица, предлагая после этой процедуры Акутагаве воды, от которой тот, конечно же, не отказывается и начинает лениво полоскать рот. Сейчас он выглядит таким хрупким и даже болезненным. Молочная кожа, будто он никогда не выходит на солнце, сейчас кажется зеленоватой из-за какой-то непонятной болезни. Темные волосы со светлыми кончиками кажутся такими мягкими, что хочется зарыться в них пальцами. А сам вид Акутагавы так и просит взять его на ручки и крепко сжать в объятьях. Весь образ Акутагавы из Портовой Мафии, сильного и беспощадного, сейчас рассыпается на глазах. Перед Ацуши не опасный и жестокий убийца, перед ним парень, ненамного старше его, но намного больше познавший жизнь и уже успевший устать от нее. Он кажется таким… одиноким. Настолько, что Ацуши и правда хочет его обнять и сказать, что он не один и никогда таким не будет. И что если когда-нибудь и останется один, то он, Ацуши, будет рядом. Всегда будет. — Чего уставился, тигр? — даже голос самого Рюноске не возвращает Накаджиму в реальность. Тот лишь сильнее погружается в мысли, все больше замечая красоту Акутагавы и начиная понимать ее. Всю прелесть этой тихой, скромной, незатейливой внешности, которая кажется ему сейчас ближе всяких смазливых мордашек или что там сейчас считается эталонами красоты. Осмотрев парня на скамейке в целом, Ацуши обращает большее внимание на лицо того. Тонкие, обычно плотно сомкнутые губы сейчас расслаблены, а всего пару минут назад нервно подрагивали. Такой же тонкий, точеный нос. Несколько морщинок на лбу и переносице. Ацуши хочется разгладить их. Он вдруг начинает испытывать желание оградить Аку от любых раздражающих или расстраивающих его факторов. И наконец глаза. Стальные клинки, пронизывающие всех, кто смотрит, до самого сердца. Сейчас они не метают молнии. Они совершенно спокойны. Смотрит Аку тоже очень устало, однако выражая некоторый интерес и анализ самого Ацуши. От этого изучающего взгляда не хочется скрыться. Наоборот, во внимании Аку хочется купаться. Сначала дать на себя посмотреть, но близко не подпускать. Потом, будто кот, подойти и потереться о него. Потереться кончиком носа. Потереться головой, вынуждая обратить на себя внимание. Вынуждая дарить это внимание только ему, Ацуши. Подставлять тело под ласки, мурчать от удовольствия. Но лишь Акутагава поднесет руку, чтобы погладить его, подхватить конечность клыками. Небольно, лишь игриво. И лукаво смотреть в глаза. Эти прекрасные, манящие глаза цвета пасмурного неба. Ацуши почти удается очнуться от своих мыслей. Почти. Но до его головы дотрагивается холодная рука, пальцы оказываются глубоко в волосах и начинают перебирать их. Он тут же оказывается на скамейке возле Аку, почти вплотную придвинувшись к буквально читающему и воплощающему его мысли в жизнь парню. Рука выпутывается из волос, опускается на щеку, то поглаживая за ухом (человеческим), то опускаясь к подбородку. И это так приятно, что Ацуши снова теряет контроль, отдаваясь во власть этих неожиданно ставших теплыми рук. Ацуши млеет от прикосновений, будто кот, разморившийся под солнечными лучами, жмурится от удовольствия, прижимается к такой приятной и ласковой руке и кажется даже трется о нее, довольно заурчав. Накаджима хотел бы сказать, что именно этот звук возвращает его к действительности. Но нет. Как гром среди ясного неба раздается кашель. Оборотень испуганно распахивает глаза, напряженно глядя на Акутагаву. Тот лишь успокаивающе хлопает по голове, на которой вдруг появились тигриные уши, и, откашлянув несколько лепесток, окончательно успокаивается. Только сейчас к Ацуши начинает приходить понимание того, что он сейчас сделал и что вообще сейчас было. Вместе с пониманием приходит и смущение. Мальчик скашивает глаза на сидящего рядом Акутагаву. Кончики ушей того покраснели, но больше он ничем не выдает своего отношения к произошедшему пару минут назад. Он ничего не говорит и ничего не пытается выяснить, поэтому Ацуши успокаивается и тоже решает помолчать. Сейчас тишина вовсе не напряженная, скорее успокаивающая и отрезвляющая. Именно Ацуши теперь понимает, что облажался он.

***

— Что это за цветы? — с интересом вертя и осматривая чужое запястье, спрашивает Ацуши. — Я вроде таких даже не видел. Они не очень популярны? Или это я совсем плохо разбираюсь в цветах? — под конец фразы смущенно потирает лоб свободной рукой. — Анемоны, — Рюноске спокойно смотрит в ответ. — Оу… — у Ацуши от еще большего смущения горят кончики ушей. — не пойми меня неправильно, но можешь рассказать, откуда они у тебя. Что они вообще значат? — Акутагава лишь продолжает молча смотреть на парня напротив, отчего Накаджима начинает нервничать еще больше. — Рюноске? — Это было давным-давно, Дазай тогда еще был моим наставником, один эспер меня… проклял? Или просто применил на мне способность. Не особо помню уже. Тогда я не воспринял ее слова всерьез. Никто бы не воспринял. Как минимум потому что то, что она оказалась эспером, я понял совсем недавно. — А… что она сказала? — Не все сразу, тигр, не все сразу. Такие короткие, но довольно информативные диалоги стали для Акутагавы вполне привычными. Все началось с того, что между Портом и Агентством установили перемирие. Для улучшения отношений между организациями было решено, что Дазай снова начнет тренировать Акутагаву, а Чуя Ацуши. Помимо этого, они будут работать со своими парами, имеется в виду, Аку с Ацуши и Дазай с Чуей. Сам Дазай решил немного изменить правила и посоветовал, настойчиво так посоветовал, жить ребятам вместе. Жили они в комнате Ацуши в общежитии. Кое, пользуясь возможностью, забрала к себе Кеку. Сначала Ацуши весьма настороженно отнесся к этому, и к уходу Кеки, и к совместной жизни с Акутагавой. Потом привык: ссоры были только бытовые, по поводу распределения домашних обязанностей, а сама Кека осталась весьма довольна общением с Кое. Так что все были в плюсе.

***

— Аку? — ну вот, снова. Вышеназванный отрывается от книги, вопросительно посмотрев на позвавшего его. — Скажи… — Значит так, тигр. Хватит меня обо всем расспрашивать. Мы с тобой не подружки, и становиться ими не собираемся. Мы должны работать вместе, а для этого нам нужно понимать друг друга в бою, но не выпытывать подробности личной жизни друг у друга. — Но я… — начинает весьма расстроенно Ацуши, но в то же время и напряженно, вдруг Акутагава удумает что-нибудь выкинуть. Но его перебивает сам Рюноске: — Хочешь что-нибудь обо мне узнать — расскажи что-нибудь в ответ. — Ха? — мальчик-тигр распахивает и без того огромные глаза. — Так бы сразу и сказал, а то я уже напугался… Однако Акутагава видит, как тот старательно отводит взгляд, поэтому добавляет, снова привлекая его внимание к себе: — По-честному, Ацуши. Если ты хочешь слышать от меня правду, ты сам должен будешь ею со мной поделиться, — Ацуши снова отводит взгляд. «Раскусил». Да, каким бы экстравертом не был Ацуши, как просто не делился бы информацией о себе, он тоже имел такие истории, о которых лучше было бы умолчать. Кто-то вроде Дазая и Рампо видел сквозь этот панцирь беспечности настоящего Ацуши, кто-то пытался что-то выведать, но не совсем успешно. Ацуши тоже предпочитал умалчивать о некоторых моментах своей биографии. Выходить из своего укрытия он явно не собирался. Но теперь, видимо, придется?

***

— Итак, начнем? — Акутагава садится напротив Ацуши, глядя тому прямо в глаза. Их разделяет невысокий столик, и Ацуши надеется, что не получится, как во время их первой беседы, когда Накаджима каким-то волшебным образом оказался чуть ли не на коленях Рюноске. — Напомни мне правила, пожалуйста, — Ацуши смущенно опускает взгляд в стол и рассматривает царапины ближе к правому краю… Довольно глубокие. Как от тигриного когтя… Это был первый день их совместной жизни. — Правило только одно, тигр, быть честным. — А как же ходы по очереди и только один вопрос в ходе? — оборотень хитро сощуривает глаза, со смешком глядя на закатившего глаза Аку. — Ну, ладно-ладно. Правила три. Я начну, если ты не против, — получив кивок, Аку задумывается. По крайней мере, делает такой вид, ведь вопросы задуманы уже давно. — Что связывает вас с Дазаем? — Ха? — Ацуши выглядит не таким уж и удивленным, но тем не менее хотел бы, чтобы ему задали другой вопрос. «Почему он так одержим им?». — Он спас меня, а теперь обучает. Обучал, пока не наступило перемирие Порта и Агентства, — тут же исправляется. — Когда меня выгнали из приюта, а сделали это из-за моей неуправляемой способности, я оказался на улице без всего. Когда я встретил Дазая, я жил так уже около двух недель. Я просто вытащил Дазая из реки, — видя выгнувшуюся бровь Акутагавы, продолжает. — Хотел раскрутить на обед за спасение. Очевидно, что было дальше, ты уже знаешь. Скажи, Акутагава, почему Дазай так важен для тебя? — Ты провел на улице две недели, я же почти все свое детство. Дазай тоже спас меня. Видимо, такое у него хобби? Дазай… он пообещал дать мне смысл жизни, — Акутагава сам не понимает, почему решил добавить последнюю фразу, но решил, что сейчас она подойдет. Ведь благодарен он, не только за кров да работу. Точнее, по большей части, не за это. — И он дал? — Не совсем. Особенно когда ушел из Порта. Тем не менее, я жил, потому что он давал мне стимул. То же самое его признание. В целом, да, он дал мне его. И даже сейчас дает, — комната погружается в чуть напряженное молчание. Каждый из присутствующих обдумывал, что только что услышал. Ацуши думает о только что полученной недобиографии Акутагавы, Рюноске наконец понимает некоторые мотивы Осаму Дазая, самого загадочного человека из тех, кого он когда-либо встречал в своей жизни. Так проходит около минуты, вдруг тишина нарушается самим Рюноске: — И это было два вопроса, оборотень. Следующий ход пропускаешь, — он чуть ухмыляется, видя возмущенное лицо Накаджимы. — Ладно, так уж и быть, на первый раз тебя прощаю, — великодушно махает рукой, призывая Ацуши слушать его вопрос. — Как Дазай учил тебя? — Ну, не то чтобы он прям очень занимался моим обучением, — Ацуши вглядывается в серьезное лицо Акутагавы, начиная понимать, как тренировки проходили у него и зачем он пытается выведать у Ацуши о его «учебе». — Чаще всего он делает умозаключения. На наших заданиях происходит много чего интересного, причем совершенно разные ситуации. Дазай просто говорит, как вывод, что-то, что западает в голову и остается там до тех пор, пока ты не обдумаешь, не поймешь, не сделаешь выводы и не запомнишь их на всю оставшуюся жизнь. Я думаю, он не принимает меня как ученика. А себя в роли моего учителя… И еще, в последнее время у меня все чаще и чаще мелькает мысль о том, что Дазай лишь играет довольного своей жизнью человека. Что у него чуть ли не миллион масок, и каждая на любой случай жизни… Я все чаще и чаще обнаруживаю его с серьезным лицом, а не с… дурашливым? У него глаза в такие моменты… Они либо пугающе пустые, будто он находится на дне пропасти, и выхода оттуда нет, там даже нет света. Его глаза, они в такие моменты буквально поглощают весь окружающий его свет… Странное и страшное чувство. Но даже оно не сравнится с вселенской скорбью. Иногда в них виднеется такая тоска, что у меня у самого внутри начинает все болезненно ныть. Тем не менее, я думаю, что в последнее время он стал выглядеть намного спокойнее. При виде тебя и Чуи-сана. Хотя, нет, при Чуе у него появляются даже искорки в глазах. Легкие такие, почти не заметные. Но я вижу их, потому что он выглядит в такие моменты таким настоящим. Наверное, только из-за этой разницы я начал замечать несоответствие в его поведении. Я совсем запутался. И тебя запутал… — Ты не запутал меня, тигр. Я прекрасно тебя понимаю. Иногда у меня тоже появляется ощущение, будто я понимаю Дазая. Только на самом деле, это не мы его понимаем, а он показывает нам себя. Только вот настоящего или очередную маску… Что насчет его отношений с Чуей. Накахара — человек, который знает Дазая чуть ли не с детства. Даже я не знаю, сколько они знакомы. И… они стоят друг друга. Для остальных — смертоносный дуэт. Но друг для друга, я даже не знаю, тупой, еще тупее… Чуя стал одним из немногих, кто принимает Дазая таким, какой он есть, даже если не понимает его. Он не пытается выяснить причины, почему Дазай стал таким, не пытается понять его мотивов, если не лежат на поверхности. И уж тем более не пытается поучать его или менять. Что бы между ними не происходило, они больше, чем напарники. Они — семья! — Вот как, — отвечает Ацуши, но про себя добавляет: «смогу ли я когда-нибудь стать для тебя таким человеком, как Чуя-сан для Дазай-сана?». — Думаю, на сегодня можно закончить, — видя некоторые попытки протеста, Акутагава добавляет. — Уже поздно, а завтра нас ждут непростые тренировки. Мы должны стать сильнее их, Ацуши. Ну, или просто сильнее. «Мы…» — губы мальчика-тигра тут же распахиваются в улыбке, настолько милой и родной, что Рюноске отвернувшись к своему футону, не сдерживается и тоже приподнимает уголки губ.

***

«Вечер обещает быть хорошим», — думает Акутагава, потягивая найденный на полках в комнате тигра чай и глядя в окно. Всю эту идиллию прерывает обладатель этой комнаты, который буквально вваливается в комнату, тут же рухнув на пороге, даже нормально не закрыв дверь. — Тигр? Нормально все? Тот поднимает голову, и до Акутагавы сразу доходит, почему он такой. — Я так понимаю, тренировки с Чуей в самом разгаре? Ацуши недовольно щурит глаз, второй физически не может, так как тот даже не открывается. Он заплыл, а под ним синеет очень хороший такой синяк. Чуть усмехнувшись, Акутагава все-таки отставляет стакан в сторону, подходит к Накаджиме, помогу тому, как минимум, встать. Потом, чуть подумав, все-таки доводит того до футона, усадив и начиная рыться в полках в поисках аптечки. — Эй, тигр. Ты как так умудрился? — Как-то так получилось, — невнятно бормочет оборотень. Акутагава снова усмехается, все-таки найдя аптечку, весьма скудно заполненную, надо сказать, и начав приводить Ацуши в порядок. — Не забудь пополнить запасы, — сразу же озвучивает мысль, растирая мазь от синяков в пострадавшую кожу, которая пострадала далеко не только на лице. — Если ты тренируешься с Чуей, значит в ближайшем времени тебе аптечка нужна будет очень и очень часто. — Да я понял уже… — Ацуши грустно вздыхает. — У Чуи-сана невероятно сильный удар. Особенно когда я торможу. — Но глаз заплыл не от него? — А, это я в стену влетел. Думал все ребра переломаю. — Да ладно тебе, Ацуши, — довольно крепко бинтуя пострадавшее тело новоявленного война, протягивает Рюноске. — Все не так плохо, — но видя скептический взгляд единственного здорового взгляда, приближает свое лицо почти вплотную к лицу Ацуши. — Хочешь я помогу тебя в этом убедиться? — теперь уже тянется прямо к чуть покрасневшему ушку мальчика-тигра, проводя носом по нежной коже щеки. — Чем сильнее учитель, тем сильнее будет ученик, — и тут же с легким смешком отстраняется под сопение со стороны Накаджимы. — У тебя слишком хорошее настроение, тебе так не кажется? — хоть и смущенно, но все равно чуть недовольно, отвечает Ацуши, старательно отводя взгляд и пытаясь понять, что вообще произошло. «Ни капли не кажется. Оно и правда такое. Но тебе ведь необязательно об этом знать, тигренок», — улыбается напоследок уголками губ Рюноске и отстраняется, чуть мазнув напоследок по щеке Накаджимы то ли носом, то ли… губами? Тот так и не понял, так быстро это случилось. Тем временем Рюноске преспокойно возвращается к полуостывшему чаю и прекрасному виду почти на свалку, а на самом деле на противоположное здание. Просто из этого окна очень хорошо видно, что происходит во дворе перед зданием общежития, где в последнее время часто тренировался Ацуши с Чуей.

***

— Спрашивай уже, — Акутагава чуть закатил глаза, не понимая, чего Ацуши медлит с вопросом, ответ на которых он очень хотел услышать. После первого вечера, когда ребята пытались узнать друг друга, теперь они каждый день собирались перед сном, задавая теперь уже довольно обыденные вопросы. Это стало их маленькой традицией. Как и встреча Акутагавой каждый вечер хоть немного, но побитого Ацуши. Потом небольшая забота от Рюноске, в которую Накаджима даже спустя неделю совместной жизни с трудом верил, неплохой ужин, приготовленный самим Акутагавой Рюноске для оборотня. А ведь в первый вечер так возмущался, что ему досталась готовка, а «кошак делает, как всегда, самое легкое», то есть уборку. Потихоньку-помаленьку, но они вливались в образы жизни друг друга, дополняя и помогая, где это было необходимо. — Эти цветы… На каких условиях они у тебя? Они ведь убивают тебя, нет? Как вообще от них избавиться? — Глупый тигр. Ты до одного считать умеешь? Сколько не играй с ним, все равно правила нарушает. — Ацуши обиженно надувает губы, а Аку лишь смеется с такой реакции. — Извини? — однако Накаджима не выглядел ни смущенным, ни, тем более виноватым. Он вообще в последнее время раскрепостился. Сказывалось постоянное общение с плюющим на чужое мнение Рюноске. — Так ты собираешься отвечать? — а вот наглость уже от Чуи. — Ты вообще-то должен быть честным по твоим же правилам. — ну вот, теперь пошли черты Дазая. Не человек, а сборная солянка какая-то. — Тигр… Где твоя прежняя скромность? — Акутагава притворно обессиленно прикрывает глаза. — Почему ты изменился?.. — С кем поведешься — от того и наберешься, — теперь Рюноске также тоскливо прикладывает руку ко лбу, стыдливо прикрывая глаза. Испанский стыд, не иначе. — Ну так? «Вот ведь, прицепился». Понимая неизбежность признания, Акутагава решает, все-таки, признаться. Ведь это он придумал, что нужно быть предельно честными в этой простой игре, которая вообще изначала должна была просто помочь узнать друг друга и сблизиться. Притворяться, что он не знал, что Ацуши спросит про это… — Она сказала, что однажды я стану таким, как Дазая. Когда это случится, я встречу человека, которого возненавижу так сильно, что не замечу, как моя ненависть перерастет в любовь. А эта любовь убьет меня, если я не добьюсь взаимности. — Ненависть перерастет в любовь? Во врага?.. — Ацуши озадаченно хмурится, будто пытается поймать очень важную, но ускользающую от него мысль. Вдруг он резко вскидывает глаза, глядя прямо на Рюноске. «Он понял». — Но ведь… Твой враг — это я. Я изначально был тем, кого ты ненавидел. Получается, что и любишь ты тоже… меня? — его щеки тут же покрываются румянцем. И нет, не нежным, а пламенным. Они буквально горят от возмущения и… смущения? — Акутагава! Это правда? Тот в ответ смотрит прямо в глаза своим пронизывающим взглядом и наконец выдает: — Да. В комнате повисает мертвая тишина. Акутагава смотрит на Ацуши, будто ожидая вердикта того. А тот отчаянно пытается понять, когда все пошло не так. И не так ли все пошло? Может, все наоборот идет, как надо. — А… Я не могу сказать, что люблю тебя, — видимо Ацуши тоже понимает неизбежность этого разговора, поэтому все же начинает говорить. Но, судя по лицу Акутагавы, лучше бы он молчал. Тут же ускоряется. Пытаясь все-таки полностью выложить свою мысль. — Ты мне симпатичен, что уж отрицать. Но наши взаимоотношения… разве они не навязаны твоим проклятьем? Ведь на самом деле, ты… — договорить ему не суждено, потому что Акутагава тоже не собирается молчать: — Я уже давно не считаю это проклятьем, — начинает настолько резко и жарко для своего обычного спокойствия, что Накаджима аж замирает, глядя на него, как кролик на удава, и слушает. — Даже цветы не беспокоят меня в последнее время. К тому же, я правда рад, что это ты, Ацуши. Я с самого начала испытывал к тебе не только ненависть. Я… любовался тобой, — чуть опускает голову, пытаясь скрыть покрасневшие щеки и кончики ушей, но тут же, чуть ли не гордо, вскидывает голову обратно, глядя Ацуши прямо в глаза. — Я завидовал тебе. С самого начала. Даже не из-за Дазая. Просто ты… излучал такой свет. Когда отчаянно пытался спасти своих друзей, даже понимая, что у тебя нет шансов. Ты был таким ярким. Ты ведь тоже немало пережил. Но ты не растерял свой свет. Тогда моя зависть переросла в восхищение. А после нашей совместной работы… я лишь убедился в этом чувстве. И даже сейчас я могу сказать с точностью, что я уверен в своих чувствах к тебе. Я знаю, что я не идеален. Далеко нет. Но я… Я даже не знал, что могу испытывать такие чувства по отношению к кому-то. Ты даришь мне свет. Сам того не замечая, ты делишься им со мной. И моя жизнь… Я не чувствую себя так, будто я на самом деле на дне бездонной ямы. Самом дне, которого нет. Сейчас я будто… вижу свет в конце туннеля. И я… Я правда не могу ничего этого поделать, — и тихо добавляет, будто нехотя. — И не хочу… Я не буду держать тебя, если ты мне откажешь. Не буду торопить тебя и требовать решения прямо сейчас. Но я буду добиваться и ждать. Сколько угодно. «Пока смерть не разлучит нас. Моя смерть», — добавляет он в голове. Будто прочитав его мысли, Ацуши также пылко отвечает. — Как ты можешь так об этом говорить? Я не уверен в своих чувствах. А ты не можешь ждать меня вечно! — Я буду ждать столько, сколько потребуется. Не волнуйся, тигр, я дождусь. И приму любой твой ответ, — Акутагава вдруг неловко, но так искренне улыбается, что Ацуши не выдерживает. — Эй, тигр, ты чего?! — Рюноске притягивает Накаджиму к себе, крепко обнимая и поглаживая по голове, пока тот наконец не затихает. «Думаю, я смог бы полюбить тебя, Аку. Только дай мне немного времени. Совсем чуть-чуть. Надеюсь, у тебя оно есть», — вдруг отчетливо возникает мысль в голове Ацуши. А Акутагава в это время думает: «Спасибо, что я ненавидел именно его, Дазай-сан».