Зажгись

      Шарканье кед об университетский пол замолкает, как только Дима открывает дверь наружу. На улице потемнело, фонари ещё не горят, мимо проезжающие машины тоже не включают свои фары. Однако что-то подсказывает, что скоро свет врубят. Холод набрасывается на Диму, покусывает неподготовленные скулы, шею и щиколотки. Сначала Дима от этого ёжится, а потом вспоминает, ради чего вообще вышел на улицу.       В здании универа курить было строго запрещено. Вообще, около универа тоже нельзя было, но все настенные кружки с красной обводкой и сигаретой внутри игнорировались курящими студентами. А около главного хода стояли мусорки — кажется, они созданы исключительно для того, чтобы тушить о них и кидать внутрь окурки. Студенты не могли не пользоваться ими, поэтому каждую перемену здесь собирались кучки людей — по двум сторонам сразу они опирались о колонны, чтобы курить было чуть комфортнее.       И Дима сделал так же. Столкнувшись плечом с бетонной колонной, достал из кармана свежую пачку сигарет. На ней ещё был тонкий полиэтиленовый слой — Дима купил сиги с утра по дороге в университет. Всё равно опаздывал, так почему нет? Денег, правда, нет, но с сигаретами Дима мог продержаться ещё пару тройку дней.       Шурша, полиэтилен благополучно отправился в урну. Благополучно, потому что Диму не особо волновало, попадёт он вообще или нет. Диму не особо волновал ни звук открывающейся двери, ни отстук ботинок об бетон. Мало ли, кто там мог выходить из универа.       — Здравствуй, Дмитрий, — донеслось сзади неожиданно.       Дима чуть не уронил сигарету. Обернулся резко и увидел его — Антона. Разозлиться на его дежурную улыбку не получилось — уличные фонари так же без предупреждений озарились светом, и парни подняли головы.       — Как вовремя, — усмехнулся Антон, и дежурная улыбка сразу стеклась до простой ухмылки.       — Ага, — Дима, обращаясь к нему, опустил взгляд со слепящего света фонарей, — и тебе привет. Чё надо?       Антон не мог видеть сигареты в руках Димы, пока тот стоял спиной. Значит, подходил он с какой-то другой, теперь уже совершенно непонятной целью, потому что стоило Антону опустить глаза вниз, как...       — Угостишь сигаретой?       Ну и как Дима должен ему отказать?       Наверное, Антон должен парить какой-нибудь дорогущий вейп, который по-пидорски воняет сладкой смесью из фруктов и ягод, а не никотином. Антону точно необязательно при любом удобном случае стрелять у Димы дешманские сигареты. Но зачем-то он это делает почти на регулярной основе.       Дима тянет Антону ещё одну свежую сигарету прямо в его руки.       — Может, ты и огоньком поделишься? — очередная наглейшая просьба, от которой невозможно отвертеться.       — Может, и поделюсь, — Дима пытается сделать такую интонацию, чтобы было действительно непонятно: идея оставить Антона жевать сигареты кажется уморительной. Но интриги в любом случае не вышло, потому что Дима кладёт сигарету за ухо, а после тянет руку в карманы куртки.       Дима максимально осуждает Антона за курение. И дело вообще не в болезнях, бессовестно грозящих прямо с пачек, — Диме плевать, кто там и от чего помрёт. Дело в том, что Антон смеет стрелять сигареты у Димы, у Бедного Студента Димы, который пó‎том, кровью и, может, не совсем честным трудом себе на этот рак лёгких зарабатывает. А после тяжёлого дня, когда Дима может в тишине и покое вдохнуть заветный никотин… Вдруг подскакивает к нему какой-то московский мажорик и просит у него сижку! Ни привет, ни здрасте — вот это наглость! И Дима обязательно нажалуется Антону на него же самого — просто некому больше, — но сейчас он не в силах отказать.       Пошарив в карманах, Дима понимает: зажигалки нет. Хрен поймёшь, где её посеял — такую загадку от Жака Фреско за тридцать секунд не решить. Тупая зажигалка оставила их обоих жевать сиги — факт, с которым нужно смириться. Ещё понятно вот что: разочаровывать Антона не хочется от слова совсем, но походу придётся взять волю в кулак.       — О! Нашлась! — Дима выдёргивает из кармана руку, ставит свой волевой кулак перед Антоновым носом, и…       Дальше следует самая красноречивая пауза, которую только Дима слышал. Но Антон её не менее красноречиво прерывает:       — Мог просто сказать «нет», — Антон выразительно и одновременно совершенно пустым взглядом смотрит на показанную Димой фигу.       Диму порой бесит то, как Антон, ничего не подозревая, напрашивается на неприличную рифму. Так и хочется на его с расстановкой сказанное «нет» брякнуть «знаешь, кого ответ?» Даже своим невозможным именем напрашивается — Диме постоянно приходится сдерживаться.       — Мог и посмеяться для приличия, — обиженные нотки в голосе Димы явно наигранны. Хотя хрен знает, может, ему реально обидно — и за Антона, и за потерянную жигу.       — С чего смеяться? — Антон аккуратно берёт Димину руку за запястье и опускает вниз — ему надоело смотреть на выглядывающий большой палец. Дима поспешно вырывает руку из слабой хватки и убирает её обратно в карман.       — Да бля, из вежливости. И какой из тебя интеллигент теперь?       — Видимо, не очень, — усмешка звучит исключительно «из вежливости», Дима в этом уверен.       — Ага. И курильщик из тебя никудышный.       У Антона действительно как-то плоховато получается курить. Антон понятия не имеет о таких очевидных вещах: что сигареты, если уж ты куришь, должны быть с собой, или что последнюю не берут (однажды Дима с позором в душе дал таки Антону свою последнюю сижку, а тому хоть бы хны, будто так и должно быть). Хотя, казалось бы, известный факт, что Антон — пьяница. Сто процентов он разбирается в хорошем и дорогом алкоголе; знает, в каких московских барах можно приятно провести время; водит дружбу с людьми, с которыми приятно выпить в этих самых барах. Хотя в последнем можно и усомниться. Антон всё чаще обращается с предложением выпить именно к Диме, а Димина компания довольно сомнительная.       Так вот, со всеми этими знаниями Антон умудряется ничего не смыслить в курении.       Дима-то в этом вопросе шарит: некоторые его сёстры курили при нём. Почти открыто. Они доверяли ему, потому что точно знали, что младший не расскажет о выкуренных сигаретах маме. И Дима чертовски гордился, а как же иначе? Если ему доверяют такие тайны — это значит, что считаю его равным. Значит, считают его взрослым. И тут приходится вспоминать про треклятое слово «почти». Вместе с «почти открыто» прилагалось «почти взрослый» — сёстры каждый раз всё-таки отгоняли Диму подальше от себя. «Шуруй-ка ты отсюда, нечего детям дымом дышать».       Зажигалка от этих размышлений всё никак не появляется.       — М-да уж. Говна навалом, — Дима вертит в руках теперь почти полную пачку сигарет; конец фразы печально выдыхается, — а ложки не оказалось.       Антон в замешательстве свёл брови, а потом в мгновение их поднял. Дима это заметил тут же:       — Чё? Никогда не слышал слово «говно»?       — Да нет, — Антон явно недоумевал, — после этого ты что-то про ложку говорил, я не понял.       Потребовалось немного времени, чтобы Дима в конце концов выдавил многозначное «а» и начал объяснять:       — Ну есть же такое выражение… «ни говна, ни ложки», — недоумение на лице Антона только прибавилось, и Дима решил пояснить. — Типа «ни курева, ни спичек».       — И откуда же ты это выражение достал?       — Да у меня так все одноклассники говорили! И сёстры иногда…       Дальше они говорят… Да не суть важно, о чём — Дима всё равно никогда бы не запомнил.       Вообще, Дима гордится тем, что может довести Антона до недоумения так просто. Такими привычными, обыденными для самого Димы вещами. Дима гордится, что тоже может удивить Антона — да, сущими пустяками, — но какая разница, если это удивление чуть ли не на вес золота? Дима искренне думает, что он — единственный (или, ладно уж, один из немногих), кто видел Антона таким, с треснувшей в районах бровей и губ маской уверенности. Пусть на мгновение, но каждое такое мгновение Дима воспринимает как личное достижение.       Диме нравится доводить Антона, как бы тяжело это иногда не было. Доводить до смеха, удивления и белого каления. Просто добиваться бурной реакции, потому что эта вечно вежливая улыбка откровенно раздражала. Она будто изначально создана исключительно для публики, поэтому в ней не было той живости, тех эмоций, того огонька, которые нравились самому Диме. Он давно убедился, что Антону лучше с чем угодно, но без неё. Так честнее, что ли. Может, даже красивее.       Но сейчас они стоят на улице и не могут покурить. Вот вообще никак не могут. Зато уже несколько минут они говорят о чём попало. Обсуждают, шутят, ловят друг друга на слове. Была маленькая надежда у Димы, что искр в глаза Антона хватит на две сигареты (или хотя бы на одну — всегда можно прикурить, не впервой), но нет же, нет. Может, они ему просто померещились, может, они — отражение от фонарей, а Дима всё равно надеется, что ему не показалось. Вдруг эти искры — действительно его рук дело?       Дима наконец-то вспоминает про сигарету за ухом, достаёт, кладёт обратно в пачку, а пачку — в карман. Антон, кажется, так и не вспомнит про сигарету между своих пальцев, потому что занят чем-то куда более интересным.       Зажигалки так и не нашлось.