Утро

Март, раннее утро. Пустые улицы и дороги. Все ларьки, магазины и прочие заведения еще не открылись. Разве что «круглосуточники» работают по обычному графику — двадцать четыре часа в сутки. Небо темное, густо затянутое тучами. Единичные лучики рассветного солнца еле-еле пробиваются за крышами девятиэтажек наружу, мягко проливаясь на город, создавая некую эстетику романтики. Тусклые фонари, полу-перегоревшие, заменяли звезды, были ярче. Словно одна большая гирлянда, их связывал металлический провод. Красиво… Начало весны, а мороз как в январе, зуб на зуб не попадает. Кашель, неприятное покалывание в пальцах. Совсем не назовешь такое «пробуждением природы»! Люди только-только стали отходить от праздников, даже международный день женщин уже позади. Елочные шары, мишуру и прочий реквизит давно спрятали в коробки, убрали в кладовки и благополучно забыли. До следующего года, естественно. Федор, кладя замерзшие руки в карманы пальто, вздохнул, выпуская изо рта облачко пара. Да уж, вот тебе пора юных листьев! Николай живо прыгал по поребрику, словно и не бодрствовал всю ночь. Время от времени тот выкидывал какую-то забавную глупость: срывал листья с кустов, бросал их вверх, подставляя лицо под «дождь»; крутился на месте; бегал за мирно проходящими орущими кошками… При этом насвистывал озорные народные песни, которые Достоевский в помине не слышал. Глухой стук ботинок об асфальт эхом разносился по стенам аварийных зданий, которые обвалятся как только пальцем тронешь. Район проживания Гоголя был мрачный, нагнетающий страшной атмосферой, будто за каждым углом тебя ждет именно то, чего ты не ожидаешь. Б-р-р, но находятся же любители… Коля, на удивление людям, не «впитал» в себя дух области — наоборот, он был словно яркой звездой на фоне черного неба, всегда веселый, рискованный и… лучистый. «Солнце-мальчиком» окрестили его знакомые. А знаком он был со всеми — от старых бабулек на лавочках до местных Тёть Галь в киосках, к которым он бегал за сладостями. Все его знали, все его любили. Симпатичный, добрый, хороший. Пакеты донести поможет, собаку выгуляет. Не дитя, а само очарование! — Эй, Дося! — Гоголь, шедший впереди резко обернулся, оказавшись у самого лица Федора. Тот глубоко задумался, смотря под ноги и чуть не врезался в Колю. — Дось, а Дось, — убедившись, что Достоевский обратил на него внимание, он стал в своей привычно-быстрой манере болтать. Самому брюнету не очень то и нравилась подобная уменьшительно-ласкательная кличка (о чем он не один раз напоминал!), но в тот момент у него просто не было сил говорить об этом. Глаза наливались свинцом, а он обещал довести неугомонного Николая до дома. — Кхм, знаешь как называются охранники в морге? — задорно продолжил Гоголь, шагая задом-наперед и улыбаясь. — Нет, солнышко, не знаю, — сонно ответил Федор, широко зевая. — Осторожнее ходи, упадешь же… — добавил он. У него недосып, а Коля пристает со своими анекдотами. Правда, они нравились ему, очень, но не тогда когда он был готов свернуться клубком на ближайшей лавочке, лишь бы лечь. — Телохранители! — хихикнул Николай, игнорируя предупреждение и снова убегая на десять метров вперед. Достоевский прикрыл глаза, ежась от резкого порыва ветра. До колиной пятиэтажки осталось минуты две ходьбы. Макушка солнца уже выглядывала из-за горизонта, совсем скоро проснутся родители. Надо поспешить. Лицо Федора задела свисающая липовая веточка, щекоча щеку. Он звонко чихнул и чуть не споткнулся, когда резко зажмурился, но благо, смог встать твердо. Парочка голубей, что клевали брошенные семечки у гаража, перепугались и мигом вспорхнули, оставив свое лакомство. Федя фыркнул, потирая нос рукавом. Белоснежная коса Гоголя металась из стороны в сторону, когда тот делал особо резкие движения головой, оглядываясь. Как бы его прекрасная шевелюра не оторвалась ненароком… Он остановился перед темно-серым зданием с побитыми окнами. Его дом. Подошедший сзади Федор поправил спавший шарф на шее Коли, закрывая еле-видные фиолетовые пятна. Его промах. Если увидят — попадёт обоим поровну. Николай поднял голову вверх, позволяя брюнету лучше видеть, что должно быть прикрыто. — Коль, я твоей матери явно не понравился. Она нас не увидит? — тревожно спросил Федя, бросив боязливый взгляд на балконы. Блондин отрицательно помотал головой. — Окна в другую сторону, да она еще спит и десятый сон видит! Туже завязав узел, Достоевский легонько чмокнул Колю в щеку — на прощание. — До свидания, цыркуша. Ты у меня мальчик смышлёный, придумай, где ты мог пропадать четверо суток. Прошу, засосы замаскируй, не сдавай меня, — усмехнулся он, отходя на шаг назад. Улыбка спала с лица Гоголя, когда тот подошел к подъезду. Ключи остались болтаться на его пальце. — Дось… побудь со мной еще несколько шагов, до лифта… — попросил он, открывая железную дверь с характерным «пи-и-и-и-ип». С губ Федора сорвался горький смешок. В который раз он так стоит перед колиной парадной, растягивая каждый момент вместе? В который раз он так дарит ему утро? Федя сбился со счета еще в прошлом году, где-то после тридцать-шестого раза. Рука Коли по сравнению с рукой Достоевского горячая и мягкая. Её приятно сжимать, хочется взять и держать вечно, греть, пока они не сольются в одно целое. На первом этаже было теплее, чем на улице. Медленные шаги парней отскакивали от стен, грозя разбудить других жителей. Краска на лестничной клетке осыпалась, некрасивыми ошметками валялась на полу. На голых кусках вырисовывалось граффити с матерными словами и проклятиями. Стандартная хрущёвка. Хорошо что хоть лифт имеется — редкость для такого типа построек. Нажав на кнопку «вверх», Коля набросился на почти заснувшего Достоевского, крепко сжимая его в объятиях. Словно говоря: «Эй, это не первое и не последнее утро». Знал ли это сам Федя? Он определенно был не уверен. Двери лифта с противным треском распахнулись, проливая желтоватый свет на холодный бетон. Федору показалось, или в глазах Гоголя блеснула слеза? — До встречи! Я скажу, что ушел в лес и потерялся! — для убедительности, Николай взъерошил себе волосы, став похожим на домового. Махнул рукой и исчез за скрипящим металлом. Уехал на четвертый этаж. Федя хмыкнул, собираясь с силами. Ну да, конечно. До ближайшего леса — как до Китая раком. Бог с ним, с Солнце-мальчиком. Густые тучи неспешно расползались, обнажая куски розоватого неба. Было все еще очень рано, роса не высохла, бабки на скамейке не собрались. Последнее было безусловно хорошо, Достоевскому не нужны проблемы в лице местных сплетниц. Холодный ветер пробирал до костей, от него никакая куртка не спасала. Он жалел, что не надел перчатки… Худые руки Федора приобрели бледно-синий оттенок, немея, теряя чувствительность. Он определенно жалел, что не надел перчатки. На улице тихо, лишь деревья одни шелестят. Изредка проходили, сгорбившись, заблудшие души. На раннюю смену? Высокие тополя качались и устрашающе прогибались, запугивая своим падением. Зеленые почки на ветках начали набухать, маленькие листики прорезались сквозь них. Совсем скоро вернутся птицы издалека, порадуют (или будут раздражать) всех своим бодрым щебетанием. По телу брюнета прошла дрожь. Он потер руки друг о друга, в надежде получить хоть немного тепла. Это не помогло. Выдохнул на ладони, но изо рта вышел лишь дым, растворяясь в воздухе. Тоже не помогло. Достоевский ускорил шаг, заворачивая в короткую благоухающую аллею, усаженную клумбами цветов и кустов. С обеих сторон тропинки расположились невысокие березы, шумя и создавая гармонию со свистом ветра. Вдалеке росли и другие деревья, а за ними виднелась детская площадка. Николай часто приглашал Федю в кафе через дорогу. Это место для них стало особенным, ведь там они и познакомились. Совершенно случайная встреча, а затем долгая-долгая дружба, любовь, история. Как в кино… Под белую шапку-ушанку Федора пробралась неприятная прохлада, опаляя уши и в каком-то смысле отрезвляя. На его удивление, глаза перестали слипаться а ноги подкашиваться. Набирая полную грудь сырого, прохладного воздуха и запрокидывая голову, Достоевский все отчетливее ощущал, как усталость медленно покидает тело, а на замену ей приходит живость и чувство острого блаженства, чуть ли не эйфории. Люди говорят, ради таких моментов стоит жить. Возможно, они правы. Уличные фонари мигнули и погасли. Официально наступило утро. Поежившись, Федя ускорил шаг. Сойдя с каменной тропинки, он завернул за угол киоска, что стоял в конце парка. Асфальт под ногами сменился сырой землей и гадкими, грязно-коричневыми грудами снега, слякоти и песка. Ходить по такой поверхности не из приятных, особенно когда на ногах дорогие ботинки которые надо доносить хотя-бы до лета. Небо стремительно светлело, на горизонте появились голубые разводы. Ветер разогнал большинство туч, остались лишь безобидные облака-овечки. Пушистые, как вата в подушке, о которой так мечтает Федор. Он шел мимо ржавых гаражей вдоль неширокой дороги, у которой всегда бегали дети. Но сейчас не было никого — только один-единственный бродячий кот. Замерзший, голодный и одинокий — совсем похож на Достоевского. Федя зашел в большой закрытый двор, навстречу ему угрюмо шагал высокий мужчина с плоским, недовольным лицом. как-бы инстинктивно отшатнулся от него, чем вызвал у того странный смешок, сопровождающийся долгим взглядом, от которого у Достоевского нутро свернулось. Он поежился и и бегом достиг парадной. Рука потянулась в карман, зазвенели ключи, скрипнула дверь. Федору повезло меньше — в его пятиэтажке лифт отсутствовал, несложно догадаться почему сам Федя — кожа да кости, суп сварить можно. Обернувшись и убедившись, что подозрительный тип скрылся из виду, он вздохнул и присел на ступеньку. Похлопав по карманам, Достоевский раздраженно цокнул. Как назло, сигарет не осталось. Этакую досаду цензурными словами не передать — больше чем спать сейчас Федор хотел курить. Отличные приоритеты. С горем пополам, горящими легкими и сбитым дыханием Федя поднялся на свой этаж — пятый и последний. Каким-то чудом сумев вставить кривой ключ в замочную скважину и дернуть ручкой, он ввалился в квартиру и, не снимая обувь, поковылял по коридору в направлении своей комнаты. Со сторону кухни послышалось громкое «А?!», в ту же секунду оттуда выпрыгнул мужчина с кружкой в руках и старой майке. Федор закатывает глаза, проклиная весь мир, а в частности своего отца, что вернулся из командировки на полсуток раньше запланированного. Он окинул сгорбившегося Достоевского взглядом, хмыкнул, поставил кружку на стол и скрестил руки на груди. Вот напасть-то, подвергаться допросам когда веки медом намазаны. —Я думал ты спишь… Где был, чем занимался? — скептически поинтересовался мужчина, про себя отмечая пару синих пятен на шее сына. Тактично промолчит. — Гулял, — продолжая идти бросил Федор. Его отец знает, что он слишком немаленький, чтобы контролировать каждый его шаг, и подобные расспросы ни к чему не приведут. Если Федя захочет соврать — он соврет, никто не узнает и с этим ничего поделать не сможет. А ответ его, к слову, ложью не был. — С кем? Всю ночь? — настоятельно продолжал отец, даже когда Достоевский скрылся за углом коридора. Он догадывался, что тот докучает ему из принципа, хотя его ни капельки не интересует жизнь сына. И секреты его тоже были ему безразличны. Остановившись перед своей дверью, Федор несколько раз моргнул. Когда это Коля стал секретом? Про него Федя отцу не рассказывал, а тот естественно не спрашивал. Но если спросит, он разве скажет? Нет. — С другом. Извини, я спать, потом побеседуем. «Потом» никогда не случится. Оба забудут этот разговор через час и никогда не будут его упоминать. Как всегда. Отец лишь пожал плечами и скрылся из поля зрения, оставляя за собой едва уловимый шлейф едкой водки. В комнате тепло, руки тут же начали болеть и краснеть. Окно закрыто и зашторено. По полу разбросаны вещи — его и (одолженные им) Николая. Тот сбежал к нему, когда родитель Федора уехал по работе. У Гоголя еще история классная была — будто он поссорился с отцом, братом, собакой, попугаем, стеной, вазой… В общем, не рады были Гоголю в его доме. Поэтому он пришел к Достоевскому на четыре дня. Федя горько усмехнулся, вспоминая как яро жестикулировал Николай, рассказывая ему все это. если Федор думает о Коле — он думает о чем-то очень хорошем. Усыпительно хорошем. Все, что запомнил Достоевский — это как он сбросил с себя куртку и ботинки, завалился на кровать, укутавшись в одеяло и глубоко вдохнул. Его собственный одеколон вперемешку с колиным запахом — конфеты с ягодной начинкой. А потом Федя заснул. Уставший, помятый и довольный в край. Счастливый.