Колокольчики в сумеречном вечере

— Ты не хочешь составить нам компанию в путешествии по Сумеру? — спрашивает Итэр так просто, словно обращается не к гудзи Великого храма Наруками, фамильяру электро архонта, бессмертной кицунэ и еще много, очень много титулов. — Плохая идея! — тут же вскидывается Паймон. — Очень плохая. Ты же ужасно занята, да, Мико? У тебя нет времени на такие глупости, совсем нет, ты слишком важная. Яэ фыркает и задумчиво постукивает пальцами по щеке. Паймон — какая редкость — права. Обычно она отказывается от таких предложений. У нее в самом деле много забот: поиск новых перспективных авторов, присмотр за храмом, потребление свежих романов — для анализа рынка, конечно же, — и жареного тофу. Спасибо большое, чудесное предложение — совершенно нет, — но она слишком занята. Никак не может позволить себе такой чудесный досуг, как сон в палатке, дежурство по кухне и вычесывание колючек из хвоста. Но ключевое слово — обычно. Яэ переводит взгляд за спину Итэра — и невольно прижимает уши к голове от слишком громкого стона Паймон, надо же, какая она проницательная сегодня. Туда, где возле прилавка со сладостями стоит неудачный прототип Эи. Как там он называл себя, Скарамучча? Куникудзуси, Странник? Селестия, от кого только подцепил такой дурной вкус. Он совсем не такой, как она помнит. Яэ задумчиво наклоняет голову; это как детская головоломка, которая «найди десять отличий». Определенно точно меньше фиолетового и больше синего. Нет символов Райден — его вкус еще хуже, чем она думала. Зато на отвороте хаори закреплен анемо глаз бога — странно, она была уверена, что у него электро. Еще одно подтверждение тому, что модель получилась совершенно провальной. Но это все не так важно. Гораздо важнее, что Скарамучча улыбается. Кривовато, очень некрасиво — явно с непривычки, ему нужно больше практики. Улыбается тому, кто стоит рядом. И, кажется, совсем не от мыслей о жестоком, предельно кровавом убийстве. Как увлекательно. — Мико, ты же отказываешься? Паймон делает вокруг нее очень раздражающий круг. Яэ отмахивается. Тот, второй — Каэдэхара, подкидывает память, последняя ветвь увядшего рода — что-то показывает Скарамучче. Который, кто бы сомневался, тут же закатывает глаза и дергает плечом. Язвит в ответ — Яэ не может разобрать слов из-за шума базара, но может различить интонацию. И это явно не настоящее раздражение. Увлекательно вдвойне. Нет, втройне, потому что мальчик Каэдэхара как будто тоже понимает. У него не меняется язык тела. Остается все таким же открытым, расположенным, доверительным. Полным — уши Яэ взбудораженно поднимаются — Желания нравиться. Если бы она вдруг снова решила материализовать хвост, он бы сейчас точно метался из стороны в сторону. Вот это да. Быть такого не может. Ей доводилось встречать странных людей. И очень странных тоже. И таких, которых при встрече хотелось проклясть и телепортировать в Снежную. Но если бы она не увидела, то ни за что в жизни не поверила, что поломанная марионетка Эи может кому-то нравиться. — Увлекательно, — произносит вслух, глядя, как Каэдэхара дотрагивается до локтя Скарамуччи. Тот бьет его по запястью. Даже без десятой доли той силы, которую проявлял к своим подчиненным. Почти мягко. Будто формально. Словно… Яэ смеется, и Паймон отлетает от нее с испуганным писком. Словно пытается заигрывать, но не знает и не понимает как. Надо же. Кажется, и без того сломанная марионетка Эи окончательно поломалась. — О, как я могу отказаться. — Она переводит взгляд на Итэра, не пытаясь скрыть довольной усмешки. — Слышала, закаты в Сумеру особенно прекрасны. — Что ты наделал, — кричит Паймон шепотом, закрывая руками лицо. — Они поубивают друг друга, они… То, как меняется лицо Скарамуччи, когда он оборачивается и видит ее, лучше любого романа, что Яэ читала за последние десять лет. Ей хватает недели, чтобы сложить картинку. Да, этот мальчик, Кадзуха, в самом деле последняя ветвь Каэдэхара, память не подвела. Она не может перестать смеяться, когда он заявляет, что на нем род и закончится, — как грубо вот так прямо говорить о своих предпочтениях, он ведь тоже из Инадзумы, куда подевалась вся метафоричность и утонченность. Позор. Хотя, может, он просто принимает ее попытки сесть поближе и пообщаться за что-то другое. Яэ на всякий случай не говорит, что у него нет ни единого шанса, пока он каким-то чудесным образом не превратится в Эи. Пусть мальчик потешит свое самолюбие, ей не жалко. Нет, Скарамучча не настолько сильно изменился. Одежда, глаз бога — это все ерунда. Мелочи, не стоящие внимания. Он по-прежнему смотрит на окружающих так, будто его от них тошнит — от Яэ в особенности. По-прежнему выплевывает столько словесного яда, что хватило бы утопить Инадзуму, и по-прежнему вызывает острое, невыносимое желание свернуть ему шею. Селестия. Как они с Эи умудрились породить такое. Яэ, как всегда, была права. Надо было убить его сразу, как только поняли, что он поломанный. Миру бы стало только лучше. Да, ее опытный лисий взгляд не подвел. Яэ не первое столетие живет на этом свете и не первое столетие общается с Эи. Она способна различить, что перед ней разворачивается любовный роман. Самый настоящий. Как она любит. Они так нелепо кружат друг вокруг друга, что просто смешно. Яэ смотрит и думает: неужели они с Эи тоже были такими? Нет. Она точно нет. А вот до Эи, да, все-таки долго доходило. А потом она долго сопротивлялась. А потом — если подумать, неудивительно, что Скарамучча такой. Хотя видят архонты, всем было бы проще, если бы он больше взял от Яэ. Все-таки она тоже приложила руку к его созданию. Это как следить за историей с середины. Но кицунэ умные и быстро разбираются. Яэ знает, на что нужно обращать внимание. Это в том, как Кадзуха спускает почти всю свою мору на то, что может понравиться Скарамучче. И не прогадывает. Каким-то образом. Сначала Яэ скептично относится к его выборам. Данго. Колокольчики, которыми можно украсить оби или волосы. Жемчужины Санго. Чай — хотя вот тут согласна, отличный выбор, каким ужасным созданием нужно быть, чтобы не любить хороший чай, особенно такой, по двадцать тысяч моры за мешочек. Но это же все ерунда. Мелочевка. Там нет ничего, что могло бы стать красивым жестом. Таким, чтобы сразу все стало понятно и захотелось вот прямо тут же — хоть посреди набережной Порт-Ормоса — ответить взаимностью. Скарамучча реагирует на подарки любопытно. — Я тебе не кошка, — отзывается неприязненно, подушечками прослеживая узор на колокольчике. Щелкает по язычку, вызывая нежный, очень мелодичный звон. А потом еще раз. Яэ вдруг очень хочется проверить, не занесла ли она в него частицу екайской сущности при создании. Случайно. Как-то слишком напоминает бакэнэко. И колокольчики они тоже обожают, какое совпадение. — Я знаю, — улыбка у Кадзухи понимающая, и не на губах, а в глазах. — Привычка. До сих пор иногда забываю, что Тамы больше со мной нет. Так забавно наблюдать, как плечи и спина Скарамуччи едва заметно расслабляются. И явно даже не от слов — от одного только голоса, просто того, как звучит Кадзуха. Кажется, тот может хоть налоговое законодательство Ли Юэ зачитывать, Скарамучча все равно подберется поближе и будет слушать. — Ну и к какой бездне ты притащил это мне? Неприязнь звучит фальшивой от и до. Колокольчик издает еще один мелодичный звук. — Чтобы попросить об одолжении. — Яэ хочется закатить глаза. Что за театральное представление, хоть один из них будет говорить прямо? — Сохранишь его для меня? Я буду очень благодарен. Скарамучча выдыхает, шумно, раздраженно и точно так же притворно. — С какой стати мне это делать? Кадзуха улыбается не только глазами, но и уголками губ. Будто Скарамучча уже согласился принять подарок. Будь Яэ на его месте, давным-давно бы уже зашвырнула колокольчик в реку. Хотя будь на месте Скарамуччи Эи — — Как насчет двух порций данго? Колокольчик напоследок издает еще один нежный перелив, прежде чем исчезнуть в рукаве хаори. — Трех. И чая. Настоящего, а не этих помоев, которые называют чаем в Сумеру. Это просто отвратительно. Как можно было додуматься до манеры класть чайные листья прямо… Кадзуха серьезно кивает — как он вообще может выносить эти бесконечные, полные беспросветности тирады больше пяти минут? — и мягко, самыми кончиками пальцев дотрагивается его локтя. Задавая направление к чаю и данго, видимо. Скарамучча, конечно, дергает плечом, стряхивая прикосновение, — но совсем формально. И всего лишь раз, даже несмотря на то, что рука Кадзухи так и остается на его локте. Потом Яэ видит этот самый колокольчик на оби Скарамуччи. И ей определенно точно не чудится, что иногда он намеренно задевает его рукой и вздрагивает углом губ. И так со всем. Ни один из подарков Скарамучча не принимает нормально. Возмущается, спорит, придирается, говорит — ладно, не гадости, но такие вещи, за которые хочется этими самыми подарками его избить. Яэ до зуда в пальцах любопытно, где Кадзуха берет столько спокойствия. Потому что он ни разу — ни единого! — не сорвался в ответ. Даже не повысил голоса. Даже не подал намека на раздражение, или усталость, или — Хоть какую-нибудь яркую эмоцию, ну же, именно из-за них Яэ так любит наблюдать за людьми. Кадзуха остается спокойным, словно пруд в ее храме в ясную безветренную ночь. Она как-то спрашивает у Итэра, который по воле случая вместе с ней наблюдает очередное вручение подарка, — откуда вообще у Кадзухи столько моры? — Какую причину имеет под собой это представление? Итэр выдыхает, шумно и устало. Если подумать, он ведь смотрит на все это гораздо дольше нее. Бедняжка. — Кадзуха пытался. Когда они только встретились. Яэ издает вопросительный звук, глядя, как Скарамучча с привычным фальшивым раздражением выхватывает у него маленькую коробочку. И, судя по лицу, говорит очередную гадость, что же еще. — Скарамучча швырнул те… это были данго, да, в него обратно. С потоком анемо. Яэ щурится: цвет и надпись на лакированном деревянном боку подозрительно знакомые — Если бы хвост был с ней, он бы взбудораженно приподнялся. Это же краска мастерской Мей Гуй. Лучшие пигменты на рынке, очередь на заказ обычно расписана на месяцы. Она хорошо помнит: выманивала когда-то Эи из Эвтюмии, когда та еще красила глаза. Все тот же вопрос: откуда у Кадзухи такие деньги? Или, скорее, связи: они не так давно встретились со Скарамуччей. Он бы просто не успел дождаться своей очереди. — Потом накричал, высказал довольно много неприятного и не разговаривал с Кадзухой неделю. Скарамучча бережно — слишком, так не делают ни люди, ни куклы, которым все равно, — вынимает флакончик с пигментом из коробки. Яэ успевает поймать выражение, что принимает его лицо — лишь на мгновение, кто бы ожидал большего. Завороженность, чистая и глубокая. Будто он ребенок, которому прежде — до Кадзухи — толком никогда и ничего не дарили. — Я думал, — продолжает Итэр, — что на этом все. Кадзуха может поладить со всеми, он дружелюбный даже больше, чем мы с Паймон. Но даже у него есть пределы. Кадзуха, видимо, тоже улавливает это выражение — у Яэ мурашки от затылка до фантомного хвоста. Она — наверное, уже несколько десятков лет не видела такого переплетения тихой, мягкой радости и живой, невозможно яркой увлеченности. Ей просто до невыносимого нужно, чтобы какой-нибудь из ее авторов это написал. Казухиро. Нет, Акико. Она лучше остальных умеет описывать трепет и хрупкость подобных моментов. — Ты был рад ошибаться? — Она ведет плечами, стряхивая наваждение. — Еще как. — Итэр тоже ведет плечами, только содрогаясь. — Нахида бы очень расстроилась, если бы я случайно разрушил все результаты ее лечения. Яэ не удерживается от смеха — не очень громкого, чтобы не спугнуть тех двоих. И все-таки спрашивает — про второй момент, который не дает ей покоя: — Разве такими подарками можно заслужить благосклонность? Это же ерунда. Если бы мне поднесли такое с молитвой, я бы даже не ответила, — она фыркает, подчеркивая отношение. — Почему бы не подарить такое, чтобы он потерял дар речи? Итэр смотрит на нее довольно странно. — А ты видела, как он реагирует на эту, — морщится, будто слово ему не нравится, — ерунду? Яэ снова фыркает. Много он понимает. Она живет уже — неприлично называть цифры, пусть будет просто очень и очень много. Она ухаживала за Эи, которая не видит ухаживаний в упор, какими очевидными бы они ни были. И знает, о чем говорит. — А ты представляешь, как он мог бы среагировать на что-то серьезное и однозначное? Итэр почему-то содрогается. Видимо, представляет что-то совсем не то. — Мелочи иногда подходят гораздо лучше, — еще и смеет возражать. — Мы с Люмин, — Яэ хмурится, копаясь в памяти. Точно. Сестра, — часто делали друг для друга такие небольшие жесты. Это было как, — он запинается и отводит взгляд, — говорить «я забочусь о тебе» без слов. Наверное, так. Яэ фыркает. — Ну тогда большой и важный подарок должен без слов сказать еще больше. Может, она спорит с ним просто из вредности. Или потому, что хочет поспорить. Или — она ведь кицунэ, а оправдания и причины это для людей. Но она все равно считает, что Кадзухе стоило бы подумать над более впечатляющими жестами. — А что ты дарила Эи? Яэ отмахивается так и не материализованным хвостом. — Зачем мне ей что-то дарить? Моя компания уже сама по себе лучший подарок из возможных. Итэр выдыхает еще тяжелее прежнего. Кадзуха уже почти привычно дотрагивается до локтя Скарамуччи, направляя — куда они так могут идти в этот раз. Потом она все-таки присматривается — не то чтобы Итэр мог быть прав, просто. Если задуматься, реакция Скарамуччи — это ведь тоже интересно. Что он делает со всеми этими мелочами, которые таскает ему Кадзуха? Выбрасывает тайком — вряд ли, конечно, но все же. Или убирает глубоко в сумки и никогда больше не достает. Или — Колокольчик на оби она уже видела. Жемчужины санго оказываются на запястье, вместо четок — она замечает, как он перебирает их, когда задумывается, или пытается успокоиться (скорее, злиться не так сильно), или — да у него постоянно руки к ним тянутся, не будет же она каждый случай описывать. Краску он каждое утро наносит на глаза — кисточкой, которую тоже Кадзуха подарил, с резной ручкой, она бы Эи тоже такую взяла, надо будет спросить, где достал. Или, скорее, у кого заказал. Это явно ручная работа. Яэ бы потрогала ворс — ну не может же это в самом деле быть настоящий цилинь, — но Скарамучча обещал сломать ей пальцы, если она попробует. Сразу видно, что создание Эи. Та временами точно так же упирается и создает проблемы на пустом месте. Скарамучча относится ко всем этим вещам очень бережно. Снова вызывает ассоциации с ребенком, не избалованным игрушками. Но Яэ может сказать, какие из них подарки от Кадзухи, а какие нет, не только по этому. Дело во взгляде — ей срочно нужна Акико, чтобы перенести на бумагу. Эту очарованность. Завороженность. Благоговение — Яэ иногда поклоняются с чем-то похожим. И немного удивления. Как будто до сих пор не может поверить, что оно все для него. Ему. Не обмен, не взятка. Подарок — просто так, без корысти, просто потому, что это он. Если Акико сумеет передать хотя бы часть этого, то издательский дом Яэ просто затопит морой. Итэр все еще не прав, конечно же. Большие роскошные дары, достойные архонтов, точно бы принесли больше результата. Но ладно, она все-таки признает, что иногда — иногда, не во всех случаях! — такие вот маленькие жесты тоже могут работать. Еще Кадзуха сочиняет хокку. Много хокку, на самом деле, и все о Скарамучче — ну о ком еще могут быть эти бесконечные «отблески молнии» и «ветер перед грозой». Довольно талантливо — наверное. Она уже не уверена. После недели нескончаемых заметок — «Кадзуха, архонты, у тебя есть своя сумка, почему это в моих карманах?!», — бормотаний под нос в попытках подобрать слово и декламаций на привалах ее начинает тошнить от поэзии. Любой. Вообще. Издательский дом Яэ прекращает этим заниматься, официально, она прикажет, как только вернется. Из тех же мелочей — прикосновения. Скарамучча реагирует на попытку дотронуться как пиро слайм на гидро воздействие: шипит, злится и нападает, пусть только словами. Если бы мог, наверняка бы краснел от возмущения, жаль, что Эи не добавила ему такой возможности. Только если трогает не Кадзуха, конечно. Но вот сам Кадзуха — Он дружелюбный. Ладит, кажется, со всеми. Угощает Паймон. Внимательно слушает нудные тактические планы Итэра. Уважительно называет ее «гудзи Яэ» — хоть и немного сторонится, но это можно понять. Все-таки она фамильяр электро архонта, а он тот, кто заблокировал мусо но хитотати. Находит подход и к остальным, кто временами затесывается в их маленькую команду. Но при этом никого не трогает. Не сжимает одобрительно плечо перед боем. Не прислоняется боком во время вечерних посиделок у костра. Не дотрагивается до запястья, чтобы привлечь внимание. Только если это не Скарамучча. Вот с ним Кадзуха вдруг сразу становится поразительно тактильным. Это не просто направляющее касание к локтю, что ей бросилось в глаза прежде, о нет. Кадзуха дотрагивается до его пальцев — кожа к коже, — когда передает зелье перед боем. Задевает его лодыжку своей, когда они сидят за ужином — будто невзначай, так она и поверила, конечно. Даже не просит помощи с перебинтовыванием руки — Скарамучча сам выдирает у него бинт с чем-нибудь вроде «Ты что, называешь это повязкой, кошмар, дай сюда». Акико. Ей срочно нужна Акико. Если они все сделают правильно, то это будет рекорд по продажам. Яэ впитывает происходящее во время перевязки. Запястье, пальцы будто невзначай оглаживают тыльную сторону предплечья — тонкая кожа, синеватые вены, такое уязвимое место. Кадзуха дышит слишком ровно и размеренно. Скарамучча дышит — вообще не дышит. У Яэ от удивления поднимаются уши. Он что, в самом деле забыл, что должен дышать? Еще и не моргает. Кукла, которая забыла, что должна притворяться человеком. Марионетка Эи не просто увлечена. Марионетка Эи с головой и больше, Яэ не удивится, если и ядро будет резонировать в той же частоте. Интересно, думает она, глядя, как Скарамучча заправляет конец бинта и слишком долго задерживает пальцы. Если бы та ситуация с мусо но хитотати случилась сейчас, он бы встал на сторону Кадзухи? Проявления со стороны Скарамуччи тоже интересные. Яэ не может перестать смеяться, когда замечает в первый раз. Ей думалось, что Скарамучча кажется выше из-за шляпы — архонты, где вообще откопал, такие канули в бездну еще двести лет назад. Нет. Он не кажется выше. Он на самом деле выше, буквально ненамного, — потому что левитирует. Где-то на величину еще одного среднего каблука. — Что-то не так? — в голосе чувствуются нотки гнева. Кажется, терапия дендро архонта не то чтобы сильно помогла. Яэ прокашливается в кулак, прогоняя остатки смеха. — Подарить тебе гэта с высокой подошвой? — Она выразительно опускает взгляд на его ноги. Сочувственно щелкает языком. — Должно быть неудобно постоянно тратить энергию. — Мое удобство не твое дело, — шипит. Яэ очень хочется заглянуть ему за спину и проверить, не воплотились ли вдруг кошачьи хвосты. — Оно не волновало тебя пятьсот лет, так с чего вдруг стало теперь. Судя по тому, как электризуется шерсть уже на ее нематериализованном хвосте, буря близко. Неудивительно — она чует много, очень много смущения подо всей этой злостью. — Ах, — она изображает раскаяние. И наивность. — Я поняла. Ты хочешь, чтобы этот подарок тебе сделал Кадзуха. Все-таки жаль, что Эи не добавила ему возможность краснеть. Яэ ждет, пока он нашарит очень возмущенные слова, прежде чем добавить: — Как обычно. И подмигивает, прижимая палец к губам. Мол, я знаю ваш секрет. Интересно, у Скарамуччи может перегреться ядро от возмущения? К сожалению, Кадзуха не дает ей возможности узнать. — Гудзи Яэ. — Его ладонь прижимается между лопаток Скарамуччи. И это, видимо, какой-то особенный жест, потому что тот снова забывает про дыхание. — Мои извинения, но это личная беседа. Она фыркает. Ну конечно, обсуждение особенностей ковки клинков — это ведь так интимно. Само собой, потом спрашивает у Итэра. — Спина. Почему он вдруг так реагирует? Даже не нужно пояснять. Судя по линиям между бровей, он тоже все это видел и прекрасно понимает, почему она спрашивает. — Там были трубки, — отвечает Паймон. — Такие жуткие, по которым текла фиолетовая жижа. Когда он пытался стать архонтом. А потом, когда не получилось, они порвались, еще с таким мерзким звуком, бр-р-р. Яэ задумчиво постукивает пальцами по щеке. Трубки. Эи не делала никаких разъемов на спине, она точно помнит. Значит, фатуи. Они никогда не славились мягкостью своих средств. Яэ тяжело выдыхает, качая головой. Глупое кукольное дитя. — Нахида сказала, — продолжает Паймон шепотом, словно делится большой тайной, — что там все было как в бирьяни. Много мяса и всяких жидкостей. Яэ морщится. Отвратительное сравнение. И она ведь даже не пробовала бирьяни. Как теперь заказывать, если вдруг захочется? — Но сейчас все в порядке… — Конечно. — Паймон возмущенно упирает руки в бока. — Ты просто не знакома с Нахидой. Она бы его иначе не выпустила. — …если Кадзуха вот так прикасается к его спине. Паймон в этот раз молчит. Рассматривает свои ноги и очень старательно пинает воздух — ужасно занята, разве не видно. Пауза затягивается. Яэ напоминает вежливым покашливанием. Потом словами: — Ну так что же там с Кадзухой и спиной? — Мико, ты же умная, зачем ты спрашиваешь такие глупости, — бормочет Паймон. Итэр шумно выдыхает. Между бровей снова те самые глубокие линии. Говорит: — Нахида сказала, что физически Скарамучча почти в порядке. Но морально нет. Психосоматика. — Паймон хмурится и по слогам повторяет незнакомое слово. — Поэтому никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя трогать его спину. Нематериализованный хвост взбудораженно хлещет из стороны в сторону. Яэ не удерживает острой лисьей улыбки. — О, но ведь Кадзуха же трогает. — Паймон ошиблась, Мико не умная, Мико говорит совсем глупые вещи. Итэр снова — в который раз уже — шумно выдыхает. Трет многострадальные усталые линии между бровей. И говорит именно то, что она хочет услышать: — Кадзухе можно. Всем остальным нет. Судя по тому, как меняется выражение их с Паймон лиц, она все-таки издает довольное лисье потявкивание. Яэ прокашливается в ладонь. Надо же. Давно с ней такого не было. Все-таки вырвалось. Ну а как могло не вырваться, если она слышит такое. Кукла Эи поднимается по ее шкале накала любовных историй все выше и выше. Подумать только. Скарамучча дает трогать новые, только установленные и совсем недавно зажившие разъемы. Он вообще в своем уме — нет. Точно нет. Он не просто увлечен. Он настолько беспросветно влюблен, что ему плевать, чему такое может быть равносильно. Яэ стоически подавляет зарождающееся в горле тявканье. Ей срочно нужна Акико — нет, не Акико. Та хороша в нежных и трогательных сценах, а вот для пылких и полных напряжения гораздо больше подойдет Сора. — За только зажившими ранами кто-то должен наблюдать и ухаживать, — мурлычет она, не пытаясь скрывать восторга. — Это тоже Кадзуха? — Мико, перестань, — плачет Паймон, истерично дергая ногами. Яэ смеется. Нет. Ни за что. Она просто не может отказаться от того, что приносит ей столько удовольствия. Итэр в ответ делает очень выразительное лицо. Ну конечно же Кадзуха. Кто еще. Кого эта параноидальная, поломанная напрочь марионетка может подпустить так близко — и к таким уязвимым местам. Яэ воображает: осторожные, очень бережные пальцы Кадзухи дотрагиваются до разъемов. Кожа точно будет обнаженной: надо же наложить какую-нибудь мазь. Она добавляет в картинку абстрактный травяной запах. Потом болезненно прямую спину и сведенные лопатки Скарамуччи — ему должно быть и страшно, и сладко, конечно, он ведь не привычен даже к банальным касаниям. И наверняка снова забудет, что должен дышать и моргать, — нет, глаза наверняка будут зажмурены, фраза про нежный трепет ресниц подойдет сюда просто идеально — Она должна увидеть это лично. Ради хорошей истории для Эи, собственного лисьего любопытства и бьющих все рекорды продаж потенциального романа. Это не так сложно. Ее ведет запах — не травяной, а немного резкий, элементальный. Очень похожий на запах состава, которым Эи восстанавливала новое тело после особенно тяжелых битв. Жаль, конечно, что с ней нет ни Акико, ни Соры, — значит, придется все хорошенько рассмотреть и запомнить, чтобы им пересказать. И Эи. Яэ представляет выражение ее лица, когда она услышит о том, что творит их неудавшаяся кукла. Селестия, ее же просто разорвет от смущения. — Какой бездны, — шипит Скарамучча, каким-то девчачьим жестом прижимая приспущенное хаори к груди. Она оказалась не права — он не выпрямляет спину до болезненного и не сводит лопатки. Наоборот, доверительно сутулится, давая полный доступ к разъемам. Совершенно не изящным. Что за грубая работа. Эи сделала бы гораздо лучше. Хотя — Яэ наклоняет голову. Одно преимущество у них все-таки есть. Эти разъемы достаточно большие, чтобы в них вошли не только трубки, но и пальцы. А там ведь совсем рядом ядро — хорошо, очень хорошо. Сора сможет сделать из этого горячую сцену. — Наш дорогой путешественник рассказал мне о несчастье, что с тобой приключилось, — рассеянно отзывается; если есть возможность, то почему бы не свалить все на Итэра, это же он позвал ее в путешествие. — Мне так жаль. Я ужасно хочу помочь. И, какое невероятное совпадение, как жрица хорошо разбираюсь во врачевании. — Убирайся. Вот теперь плечи Скарамуччи до болезненного напрягаются. Пальцы сжимаются на хаори до скрипа шарниров. Яэ надеется, что у него есть запасная одежда. Если дело пойдет так и дальше, от этой вряд ли что-то останется. — А как фамильяр электро архонта — в восстановлении марионеток. Теперь болезненность проявляется в них обоих. Лицо Кадзухи становится отстраненным — из-за упоминания Эи или по иной причине? Спина Скарамуччи кажется прямой до нечеловеческого — тут боль совсем застарелая. Но связанная не столько с Эи, сколько — Яэ делает глубокий вдох раскрытым ртом. Неужели с кукольной природой? Как интересно. Не может же Скарамучча после всех этих лет воспринимать так остро. Или может? Влюбленность в человека наверняка накладывает отпечаток. — Пошла вон. Я не желаю ощущать твой запах ближе, чем в десяти метрах от… Ладонь Кадзухи мягко ложится на обнаженный бок, и он тут же захлебывается словами. Яэ даже не удивится, если сегодня ночью он попытается ее придушить просто за то, что она это видела. — Скара. — Кадзуха наклоняется еще ближе, его хаори почти задевает спину. Голос тихий, мягкий, почти на ухо. — Может быть, в этом есть смысл? Пусть она останется и посмотрит. Фантомный хвост взбудораженно мечется из стороны в сторону. Да. Мальчик мыслит в правильном направлении. Она с огромным удовольствием посмотрит — и даже даст пару советов. Интересно, они согласятся повторить это для Акико и Соры? Яэ даже готова заплатить. Скарамучча прикрывает глаза. Сжимает губы. Снова забывает дышать. И — едва уловимо, не была бы кицунэ со столь богатым опытом, и не заметила бы, — клонится назад. Чтобы хаори Кадзухи задевало еще сильнее. Чтобы можно было почувствовать тепло тела. И еще слегка наклоняет голову — чтобы тот задевал кожу не только дыханием, но и губами. Кадык у Кадзухи вздрагивает. А ресницы у Скарамуччи и в самом деле трепещут. Ну до чего же прелестно. — Я помогала проектировать тебя, — добавляет Яэ запоздало. Засмотрелась. — Значит, нужно было убить тебя еще тогда, на фабрике. — Скара. — Пальцы на боку жмутся плотнее. — Пожалуйста. Проси что хочешь, только пусть она поможет. Взбудораженное тявканье хочет вырваться как никогда прежде. Яэ трет горло основанием ладони. Не сейчас. Она сможет предаться восторгам позже. Но как же сложно сдержаться, когда мальчик Каэдэхара говорит такие вещи. Яэ не понимает, как, бездна побери, при всем этом они еще не пара. Это же почти прямое признание. Для тех, кто происходит из Инадзумы, с ее метафорами и иносказаниями, так вообще прямее некуда. — Дурак. — Скарамучча дотрагивается его запястья у себя на боку. Кажется, будто хочет ударить, но только укладывает ладонь поверх. И сжимает. — Как ты вообще умудрился дожить до своих лет, если вот так разбрасываешься обещаниями. Кадзуха издает мягкий смешок — прямо в чувствительную кожу за ухом, и тот жмурится еще крепче. — Я же это не для каждого делаю. Только для тех, кто мне очень важен. Яэ тоже забывает, что должна дышать. Это снова прямее некуда. Почти заигрывание. Ну да, гораздо мягче, чем принято. Но все-таки. Скарамучча фыркает. — Не думай, что лесть поможет мне забыть про обещание. А, думает Яэ ошарашенно. Так вот, почему они не пара. Скарамучча не просто как Эи, которая не видела тонких знаков внимания. Он еще хуже. Ей становится почти что жаль Кадзуху. — И в мыслях не было. Он отстраняется и убирает ладонь, чтобы ей было лучше видно. И определенно точно не чудится, что пальцы Скарамуччи на мгновение смыкаются крепче — прежде чем позволить выскользнуть. Яэ наклоняется ближе, критично разглядывая разъемы. — Отвратительная работа, — резюмирует. Скарамучча, конечно, огрызается, как он может иначе. — Не хуже, чем у Вельзевул. — Хуже. — Ты даже представить не можешь, с какой дрянью мне пришлось существовать эти годы из-за ее промашек. Яэ не дослушивает. — Ты прототип, — отмахивается. — Ты вообще не должен был продолжать существовать. Скарамучча затыкается — ну не чудо ли. Сжимает зубы, как будто за эти годы так и не смирился с правдой. А потом вдруг расслабляется — Яэ догадливо переводит взгляд. Конечно. Потому что Кадзуха снова жмется ладонью к боку. Надо же. Такой простой жест — и такая сильная реакция. Кадзуха вообще осознает, какую огромную власть имеет? Видимо, марионетка остается марионеткой, как бы ни пыталась изображать человека. Не может без хозяина. Яэ улавливает, как его выражение лица тоже меняется — менее явно, чем у Скарамуччи, почти сразу же делается прежним. Но что-то острое, почти болезненное, все равно чувствуется. — Вы пришли помочь с лечением, гудзи Яэ, — напоминает. Тон привычно вежливый, ничем не выдающий. Мальчик умеет держать лицо. Видимо, даже в упадке клан Каэдэхара цеплялся за приличия и традиции, раз так намертво вбил их в своего последнего потомка. Металл разъема немного возвышается над кожей. Выглядит не очень устойчиво, и она обращается к Кадзухе: — Попробуй потянуть на себя. Пальцы Скарамуччи вцепляются в хаори болезненнее прежнего. Кадзуха только осторожно наклоняется и набирает мазь из стоящей рядом банки. — Они хорошо закреплены. Нет нужды проверять. — Ты так уверен? — Она задумчиво постукивает по щеке. — Если вдруг хотя бы один сорвется в бою, — цокает языком и сочувственно качает головой. — Будет очень плохо. И очень больно. Кадзуха совсем не ведется. — Уверен. Он сосредоточенно растирает мазь между пальцев. Греет, понимает Яэ. Какая очаровательная — и ожидаемая — забота. — Дендро недо-архонт проверяла, — Скарамучча неприязненно подает голос. — И ей я доверяю больше, чем тебе. Пальцы Кадзухи касаются спины. Того самого, уязвимого места на стыке между кожей и металлом. Если Скарамучча прежде и хотел что-то добавить, то теперь явно забывает об этом напрочь. И не только об этом. Яэ выразительно постукивает пальцами по горлу. — Дыши. Скарамучча делает шумный, захлебывающийся вдох. Пальцы Кадзухи на мгновение замирают. Яэ успевает заметить, как он обрывисто ведет языком по губам. — Кадзуха, — шипит тот, спазмически царапая хаори. — Ты со мной не расплатишься. Яэ не удерживается от смеха. Архонты. До чего же очаровательно. Она делает вид, что тянется потрогать, и Скарамучча снова шипит что-то вроде «Только попробуй, и я сломаю твою уродливую лисью лапу в шести разных местах» — нет, ну точно же передалось что-то от ее екайской природы. А Кадзуха слегка наклоняется. Чтобы она не могла коснуться, не наткнувшись на него. Может быть. В какой-то небольшой степени. У неудавшейся марионетки Эи все-таки есть вкус. И как же жаль, что Сора этого не видит. Кадзуха дотрагивается с такой бережностью, что у нее сохнет в горле как во время чтения хорошей постельной сцены. Ведет самыми кончиками пальцев — даже не втирает, а скорее поглаживает. Яэ вспоминаются хрупкие крылья кристальных бабочек. Подушечки нежно — это же самая настоящая ласка — проходятся по стыку металла и кожи. Ведут по возвышающемуся разъему. А потом напоследок еще и оглаживают рядом. А Скарамучча — как же вкусно он реагирует. У нее достаточно наметан глаз, чтобы видеть все эти чудесные маленькие движения и выражения. Как он чуть подается назад, за пальцами Кадзухи, которые отстраняются, чтобы зачерпнуть еще мази. Жмурит глаза. Коротко прикусывает щеку изнутри. Не дышит, когда кожи касается кожа, а потом вспоминается, а потом снова забывает — Яэ приходится напомнить себе, что она не должна довольно облизываться. — Попробуй втирать немного сильнее, — советует негромко. Скарамучча вздрагивает, крупно и заметно. Кажется, будто вовсе умудрился позабыть, что она все еще здесь. Вряд ли, конечно. Он ведь столько лет был предвестником. Хотя… Кадзуха кивает. И не следует совету. Только наклоняется ближе, почти задевая кожу за ухом губами, и спрашивает: — Можно? Тот рвано качает головой, будто слова ему отказывают вовсе. Яэ задумчиво щурится. Это настолько приятно? Вряд ли, Кадзуха ведь касается разъемов снаружи. Или его настолько ведет от того, что он в принципе кому-то такое позволяет? Или — Не может же у него быть настолько плохо с прикосновениями. — Спасибо за совет, — голос Кадзухи меняется, когда он обращается к ней. Хотя, скорее, тут вернее будет сказать, не к Скарамучче. — Но мы воспользуемся им позже. Яэ хмыкает. Ну конечно. — Вы не могли бы… — Да, да, оставить вас наедине. Конечно. Она не удерживается от двусмысленного подмигивания, которое отзывается еще одним сжатием пальцев и челюсти Скарамуччи. Напоследок все-таки дает совет: — Разъемы сделаны отвратительно. Проверяйте, чтобы в основании не было трещин. — Дожидается понятливого кивка от Кадзухи. — Иначе в один момент можете оказаться с обнаженным ядром. С намеком: ядро. Совсем рядом. Значит, можно достать пальцами. Разъемы как раз так удачно подходят по размеру. Не понимают. Кадзуха только серьезно кивает. Скарамучча хватает ртом воздух, не находя слов, — но, скорее, от перспективы вдруг оказаться с ядром напоказ. Слишком мало смущения для иного. В принципе, и так неплохо. Они теперь явно будут еще чаще оказываться в таком положении. С обнаженной спиной, бережными, проверяющими касаниями. Это должно хоть к чему-нибудь привести. Верно? Не верно. Яэ почти со страданием наблюдает, как они продолжают кружить друг вокруг друга. Касаться. Проводить слишком много времени вместе. Делать то, что делали прежде. Даже долг, который Скарамучча берет с Кадзухи, оказывается банальным дежурством по кухне вместо него. У Яэ начинает тревожно чесаться хвост — мерзкое чувство, особенно на фоне того, что его в материальном мире по-прежнему нет. Может быть, их надо еще немного подтолкнуть. Она же видела: и касания, и какую-то невозможную, плавящую мягкость, и — архонты, да Скарамучча даже разговаривает с Кадзухой нормально, без всего этого «ты лишь жалкий смертный червь». И постоянно делает маленькие волнительные жесты. Поправляет рукава хаори, отводит волосы за ухо — точь-в-точь как Эи когда-то давно, когда хотела понравиться. Им просто нужен легкий толчок, решает Яэ. А что может быть лучше, чем немного ревности.