я научусь, обещаю

у каждого человека свои звезды. одним — тем, кто странствует, они указывают путь. для других это просто огоньки

[~ маленький принц ~]

Ну мы же чему-то научимся, верно?

И почему же ты так смешон? Нелепый взгляд, кривая походка, заводящая вправо, и дрожащие руки, что вечно в пыльных чёрных пятнах от грифеля. Чумазый ребёнок надеется, что мир его ждёт. Даже если он не успеет запрыгнуть в поезд, то на другом повороте шумная и механически нелепая машина его подождёт. Мир точно его подождёт. Просто в это хотелось верить. И он верил. Вера всё ещё с тобой. Она пригрелась возле сердца, прижимаясь к склизкой оболочке с окровавленными жилками. Питалась любовью и дарила волшебное ничего. Но и с этим было неплохо. Ничего — это уже что-то. Комочек сахара, что был наощупь отрыт на самой верхней полке, хрустел во рту. Белоснежные зубы сверкнули. Парнишка улыбнулся. Грифель под тяжестью руки треснул, оставив запуганную россыпь искр на бумаге. Рифлёный лист хранил разбитый чертёж. Красив, как декабрьская роза, издыхающая в пыльной банке. Уставше окрашенные волосы русого цвета, казались предательски молочными. Производитель дешёвой краски наврал громкой надписью на упаковке: «Шипучий русый». Из шипучего была разве что только пупырчатая плёнка, смягчающая углы при транспортировки. Сливочные пряди заваливались на глаза, щекоча родинку под левым глазом. В ней всегда скапливались слёзы. Чаша без дна, но с вечной памятью. Наверное, у неё и вкус будет солоноватый. — Ты долго ещё? — выпал раздражённый вопрос. Улыбка окаменела: — Я закончил. Парень сдул приятную крошку грубого чёрного цвета с молочного листка, где ярко сверкала растекшаяся капля кофе. Лист треснул на две кривые части. Красиво лёг необузданный изгиб. Волна прошлась вдоль чернильной девушки в шляпе, отделив подол юбки от раскрытого песчаного зонта, что сладко был развеян ветром по песчинкам с приторным ароматом весенних роз. — Ты что творишь? — изумленно прокричал мальчишка с фиолетовыми прядями волос. Леденец поселился у него на голове. Именно та карамель на палочке, что единожды была в сладком подарке на Рождество. Наверное, лет в восемь. Когда щеки всё ещё приятно сияют розовым. Сладким. — Бред… — Хван сверкнул взглядом. — Ты как всегда. Зачёт через неделю, с такими мотивационными идеями тебе не хватит и года. — Ликси, не души моё настроение своей будничной манерностью, — парень взглянул на фиолетовую макушку, сутуло склонившуюся над жаром щёк. Феликс насупился: — Мечтатель, он и есть мечтатель. Смех удушливым вихрем промчался, заставив тело пропустить на кожу тысячу мелких капелек-букашек, щекочущих даже пятки и локти. Хенджин подхватил парнишку под рукав и зашагал. — Тебе не кажется, что сегодня погода пахнет вишней? — Кажется, потому что она цветёт, — наконец улыбнулся карамельный мальчишка. — Давай, постоим здесь немного? — Хван по привычке шмыгнул носом. Глаза щурились от медового света, ехидно сочившегося из-за сочных макушек деревьев и пленительных кучевых облаков, поодиночке тащившихся в неясном направлении. Феликс качнул головой. Тишина улицы убаюкивала. В эту часть редко кто ходит, столы поросли в пыли, дорожки прятались в уличных крошках и песчаных частицах. Домик крошечной феи, удерживающей человеческие бездумные мечты. Или может песочного человечка, возникающего во снах мягким вихрем. Джинни любил здесь таится. Просто здесь было хорошо. Так как нужно было. — Погоди, это не Чанбин там? — размолол тишину Феликс. — Чудак… Он. От чего-то захотелось улыбнуться. Человечек грубой манерой что-то объяснял. Его кожаная куртка шевелилась собственным ритмом, не сливаясь и не подходя движениям парня. Да и без движения сидела она на нем, как чужая, навязанная. Там где-то на шее таится змея, она словно душит. Так кажется, но она прячется, таится, как Джинни в усталом доме с дырявой крышей. От этого и рождается нелепость. Оно идёт, но вот не подходит. — Когда ты уже с ним познакомишься? — сгрубил Ли. — Зачем мне с ним знакомиться? — Хван изучил весь острый образ коренастого юноши. Тягучая мысль тащилась от самого поворота с шумной группой ребят и их резковато-сиплыми голосами до расшумевшегося ствола летучей вишни, крошившей своими лепестками. Танец розоватых крупиц крутился, оседая замертво на земле. Едва ли их что-то поднимет, как и не поднимет ничего разорванную идею. Но мысль пока что ещё тянется. Она есть. — Что значит «зачем»? Он же тебе приглянулся, ты редко так на кого-то смотришь… хотя если быть честным, то ты вообще ни на кого не смотришь… Хван усмехнулся: — Мне приглянулись его замки на куртке. Но не буду же я заводить с ним разговор, чтобы разглядеть их поближе. — Ты можешь врать мне сколько угодно. Я увижу правду в твоих глазах, Джинни, — мягко проронил Феликс, посадив на горбинку носа очки. — И что же ты видишь сейчас? — Хенджин оторвал приклеенный взгляд, перебросив медовую радужку на шумевшие ветки деревьев. — Интерес… — Ли сверкнул солнечной улыбкой, сжав веснушки в общую кучу. — Интерес к его куртке. Здесь ты прав… Ветер задул. Мягко закрутился. Перемена потянула за рукав. Ты просто следуй. — Называй как хочешь, Джинни, — ответ был открыт по-доброму, по шарму Ликса. Показалось, что мысль об этом громком парне не уходит теперь из головы. Песочный человечек явно подглядел. Во сне пришёл тот образ. Та несуразная куртка с звенящим замком, печально шевелящимся, как кандалы на невиновном заключённом. Ночь была такой, какой Джинни ее себе загадал. Фея тоже там была. Всё слышала. Всё сбудется. Хенджин задул свечу, выбираясь на вольнодумный воздух с крупицами людских эмоций, которые разбрасывались на улицах по необузданным чувствам. Только люди так поступают. Разменивают чувство, не страшась, что оно закончится, как хлопья в коробке, и не боясь, что срок его истечёт, как на бутылке из-под молока. Молочный волос поблескивал под игристым лучем весеннего беспричинно радостного солнца. Хван поприветствовал фею, что сверкнула среди розоватых лепестков своим оранжевым крылом. И едва заметно подмигнул песочному хранителю снов. Он прятался под молоденьким листочком сирени, рассыпая крупицы памяти, точно пыльцу. И вот это место уже не кажется таким пустым. Рука меланхольно вела чумазую линию. На этот раз грубость сюжета. Мягкость своевольной души и суровость окружающей действительности. Словно обложку нужно одеть в ещё одну обложку. Бесконечное развлечение. Хенджин по памяти рисовал хорошо изученное лицо. Он убеждён, что этот набросок он благополучно порвёт, скинув в мусорное ведро. Просто сейчас Хван так чувствует. Душа так требует. — Круто получается, — сиплость чужого голоса послышалась над ухом. Хенджин вздрогнул, подняв взор: — Вы так считаете? — Несомненно… — вот она мягкость духа. — Я присяду? — парень бросил взгляд на скамью. — Ваша воля, но она грязная, — проронил Хван, настороженно пожирая глазом парнишку пред собой. Пока только одним, второй щурился от сумасшедшей персиковой стрелы, просочившейся через погрустневшее облако в побеге от солнца. — Я не боюсь измарать джинсы, — неловко улыбнулся он. Грубость тела до чертиков не подходила всему, что видел Хван перед собой. — Вы давно рисуете? — Лет с пятнадцати, — Хенджин перепрыгнул на свой листок взором, мыслями поселившись на черноволосой макушке «чудака». — Вероятно, долго, если бы я, конечно, знал ваш возраст, — хохотнул парнишка. — Я Со Чанбин, — протянул он руку. — Хван Хенджин… Ладонь была суха, увесиста. Касание обожгло исхудавшую ладонь Хенджина. Кость подгорела, преобразившись в цвете. — Вы что-то хотели? — уклончиво начал Хенджин. — Я не очень люблю говорить, чтоб вы знали… — Не верю. Ты кажешься говоруном, — улыбнулся Со. — Говоруном? — молочные пряди были спрятаны за ухо лёгким движением руки. — Да… — вздрогнули уголки губ. — Тот, кто много говорит по чувству и часто о философии жизни его. Хван сменил положение. Сливочная прядь завалилась вперёд, вскользь коснувшись родинки под глазом. Что-то вспомнилось. — Бред… — шикнул Хенджин, — вы ошибаетесь. — Может, но я все равно убежден в том, что вы не прочь говорить… Да вот только не о чём, да и не с кем… Хван покосился, приглядываясь ко всему. Ветер зашелестел, пробегая по тропинке, ветви деревьев заиграли свою песнь. Фея здесь, она прислушивается. — Звучит, как речь провалившегося гитариста… — Я клавишник! — обиженно шикнул парень. — Не похоже, — Хенджин стрельнули взглядом на хрустевшую куртку. — Я ещё сольно пою. У меня пару пластинок есть, — горделивость просочилась сквозь покусанные ранки на губах. Слилась с сладковатым ароматом весны и резкой трелью синиц, а затем разбилась. Её частички соберёт маленькая Махаон. Она ещё не родилась, только возникла. — Громко. Даже очень, но для меня вы останетесь отпетым гитаристом, — хохотнул Хенджин. — Невероятно! — заёрзал на месте Чанбин. Куртка недовольно затрещала, заговорила. Её услышал хруст скамьи и шуршание листьев. Не вразумили. А та плакала. Здесь всё было вверх дном. И обломанный замок, свисающий с кожаного конца, и закрутившиеся на концах чернильные волосины и треснутый внутри грифель и оранжевая резинка, едва ли стянувшая молочный хвостик. — Может, я тебе спою? — запрыгали вьющиеся концы. Хенджин невольно покосился: — Зачем? — Убедить. Но не здесь… У меня в студии, все профессионально, вот только взамен… — Чанбин вздернул носом. Просто так. По привычке. Моряки так всегда делают, когда селят надежду в голове во время шторма. — У меня нет денег на ваше профессионально… Недоверие. Оно дышит. Странно только чем? — Мне не нужны деньги… — заискрил улыбкой парень, — я прошу у тебя только это, — взор остро пал на кремовый листок с резковатыми линиями. — Он не стоит и цента, — измучено улыбнулся Хенджин. Пока только одной стороной лица. Правой. Взгляд присел на песчаный узор знакомого лица. Кривая линия, оттанцевавшая всю ночь и штрих разбрызганных точек на карамельно липкой бумаге. Чанбин прищурился, словно защищая правду от провала, и тихо-тихо заговорил: — Вы трудились, стирая стержень, я прав? Хван осторожно махнул головой, заколка с хрупкой вишней треснула, распрощавшись с парой прядей. — А любой труд имеет цену. Но не любой творческий дар бесценен… — Допустим… — Хенджин отлепил медовую радужку от весенней грязи, перебросив на чумазого человечка перед собой. Коренастый парнишка с яркой змеей на шее что-то неумолимо выжидал. Брови сползлись к друг дружке. Серьёзен. Но уголки губ по-детски лезли вверх. Внутри так хотелось. — Он ваш, но автор останется неизвестным, — Хван протянул набросок, так и не оставив подпись. — Как пожелаешь, — оголился белёсый ряд зубов. — Ты приходи, — поднялся с места Со, — я спою… Замочки вновь зашевелились, зарокотали, предупреждая о пустых вещицах. И змеюка на шее недовольно прошипела: «поменяйтесь». Хенджин пусто прикрыл веки, ощущая пьяный воздух и взгляд чужих. Прохожий чудак в чужом костюме растворился. Точно рассыпанное песочным человечком воспоминание, крупицей опадавшее на грязном столе. Грифель больше не скулил. Хван только сейчас осознал, что его обманули. Улыбка разукрасила лицо. Щеки загорелись чувством. — Ну конечно же… — рассмеялся мальчишка, стянув искрившуюся резинку с головы. Злая лисица коснулась волос, растормошив сливочные концы, и скрылась за ухом грубого чужака, проходившего рядом по своим делам. Хван бежал из дома с дырявой крышей, пригибаясь от пляшущих лепестков вишни. Он не хотел тревожить их танец. Вскользь попрощался с феей, качнув головой от чего заколка слетела с концами. И махнул хранителю рукой, прогремев малюсенькими бордовыми бусинами, облепившими запястье. Ночью никто не пришёл. Песочный человечек не оставил дорожку из крошек на подушке, не выключил ночник со звёздами. Да и Джинни не ложился, он следил. Рука всё также по-детски чумазая вела черту. За темный час ночи возникла парочка картин. Хенджин во мраке лучше видит, там не хватало свечей, но запах их лишь раздражает нос. Тошнит. Играющая лампа с желтым светом и прикроватная лампочка — единственное раздробленное солнце во всем помещении. Ладонь плыла, марая листья. Там краски, грифель, карандаш. За пустотой бумаги родились цветы. Затем там были оголенные кости. Звезды с разбитой чашей. Потерянная дама в мужском костюме и тлеющая гора сигарет. Оно шло как-то всё само. Джинни был рад. За ночь он ничего не изорвал. «Так нужно», — думалось ему и мысль его грела. Размякли щёки, а затем и руки. Мягко завалилась голова и тело. Парень спал. — Джинни! — толкнулся в бок Феликс. Хван недовольно распахнул один глаз. Тот, что возвышался над родинкой-чашей. — Ты почему такой сонный? — сверкнула фиолетовая голова под новой солнечной струёй дня. — Твоя манерность как всегда, Енбок! — шикнул парень, утопившись в растрепанных сливочных прядях. — Отстань… — Завтра зачёт, Джинни, — мимо ушей летели, словно бабочками, все слова, — я надеюсь, что ты хоть что-то подготовил. — Не думай, что я такой беспечный, — Хенджин сдунул молочную волосину, что завалилась на единственный распахнутый глаз. — Я сделал даже больше, чем нужно! Прогулочный ветер ворвался через с трудом открытую форточку. Сладковатый аромат выпечки и горящей весны просочились в помещение. Джинни поморщился, ощутив рой пушистых пчёл-мечтателей, забравшихся ему под футболку. — Надеюсь, что это действительно что-то стоящее, а не твоя сладкая выдумка и мечта, Джинни, — улыбнулся Феликс, едва коснувшись друга рукой. — Я пойду, увидимся еще, мечтатель! Мальчишка с игристыми брызгами взрывной карамели на лице унёс за собой запах бездушной и вечно липкой колы с желейными мишками, что скачут повсюду просто так. От скуки. Очки Феликса доживали на носу свои последние секунды до столкновения с неосторожным третьекурсником в коридоре. Жалко лишь, что треснут пополам (в точности, как Хенджин любит). А ведь они шли Феликсу, что было нельзя сказать о его волосах. Те были искусственными, точно париком, но такими сладкими, как нутро влюблённого человека. Не зря Сынмин ляпнул, глядя на карты, что Енбок — шестой аркан. Влюблённые. — Дурачьё… — по-доброму пропел Хенджин, приподнявшись. Рука неприятно загудела, словно по ней проскакала орда мелких божьих коровок, следующих за своей матерью. Возникло юношеское желание прогуляться, скинуть тяжелую сумку с плеча, расстегнуть пуговицы на джинсовой рубашке. Неотесанные нитки щекотали плечи, (это Джинни неудачно сделал шов, соединяя лоскутки), от чего ее хотелось поскорее стянуть, но весенний ветер не позволял. Кусался. Щеки порозовели, изобразила лицо улыбка. Хенджин вышагивал по красиво выложенной плитке, что обрывками вела прочь из университета. Один наушник барахлил, но излюбленные строки песен wallows звучали что ни на есть хорошо. — Здравствуй, Хван Хенджин! — упала на плечо сухая ладонь. Джинни вздрогнул, рукой стащив один наушник: — Привет? — Не желаешь прогуляться? И вновь Хван повёл бровью. Недоверие росло постепенно, маленькой веточкой, закручивающейся вокруг шеи, и тоненьким корешком, пробирающимся прямо в сердце. И вот оно наконец проросло и распустилось во всей красе. Слепой красе, что душит. — Хочу ли я прогуляться с малознакомым, весьма сильным парнем со змеей на шее по пустому переулку? — кинул хитрый взгляд Хенджин. Волосы разлетались в разные стороны, от чего глаза остались незамеченными для внезапного компаньона. Чанбин шмыгнул носом. — Ты прав, — оголил зубы Хван, — хочу, — уронил последнюю букву он и зашагал вперёд. Коренастый мальчишка колебался в сомнениях, наблюдая за удаляющейся фигуркой парня со спутанными волосами. Ну не казался он сегодня дружелюбным. Хенджин внезапно обернулся: — Идешь? — Иду, — хохотнул Со, оживившись. — Твои решения сложно предугадать, как и настроение. — С настроением, может, ты и прав, — взглянул на парнишку Хван, когда они наконец поравнялись. — Но вот с решениями я весьма цикличен. Чанбин сверкнул живым интересом в глазах. Хенджин мягко улыбнулся, точно заметил, как внутри чужой души проросли долгожданные ростки. Пустили свою первую веточку, зашевелились. — Цикличен? — Именно. Если ситуация попахивает бредом и сумасшествием, значит мне посчастливится в неё влезть, — медовая радужка бродила по улице, поблёскивая от солнечных лучей. Черноволосый хохотнул: — И сейчас? Находишь это бредом? — Скорее иным. Ты, кстати, вверх тормашками, Бинни. Знал? Слова звучали так непринужденно и обыденно, что Чанбин растеряно замер. Сделал вид, что не понял, не расслышал. Хван уверенно повторил чуть громче, опустив мягкое «Бинни». Не помогло. — Что значит «вверх тормашками»? Хенджин расслабил лицо: — Подойди к зеркалу с книгой и попробуй её прочесть. — Зачем мне это делать? Я и без того знаю, что не смогу так ничего прочесть, — истинный смыл слов терялся, не долетая до Со. Буквы рассыпались, сливаясь среди пушистых лепестков вишни. — Видишь! — вскрикнул Хван. — Не всегда нам подходит то, что подходит большинству. Как бы нам того не хотелось и как бы, казалось, — Джинни спешно вздохнул, — нам это не шло. По правде и истине оно не наше и нам не принадлежит… Понимаешь? Взгляд надежды. — Мы никогда не сможем прочесть книгу по ее отражению в зеркале, но если строчки будут изначально перевёрнуты, то ситуация сложится иначе, верно? — продолжал лепетать Хенджин, не желая слышать ответы на свои вопросы. — То есть для перевёрнутой вверх тормашками книге подойдёт то, что не подойдёт для привычной глазу книги. Так и с людьми. Просто это необходимо научиться замечать… — Вероятно… — неуверенно покачнулся Чанбин. — Но вверх тормашками? Разве я вверх ногами? Хенджин по-детски рассмеялся: — Вовсе нет. — Тогда я совсем не понимаю! — нахмурился Чанбин. — Да брось! Всё то, что ты вокруг себя поселил, на самом деле, не твоё. Тебе бы хотелось, чтобы это было твоим миром, но оно таковым не будет. От этого и висит всё на тебе, — Джинни дотронулся до излюбленной взглядом кожаной куртки, — точно вверх тормашками. Весенний ветер заскулил, завыл. От чего Хенджин неприятно сжался. Внутри осекся привычный «говорун», мечтатель резво стукнул ему по голове диском со старой записью «Том и Джерри». Болтливый чудак, поселил своё горяченное нутро внутри Джинни и всегда прогуливался рядом с мальчишкой, жалобно прося об открытой воле, глотке освежающего порыва. Но парень его прятал, скрывал в молочных волосах, стягивая оранжевой резинкой, напоминающей первые апельсинные цветы. — Я думаю, ты просто не видел мой мир… — спустя внезапное молчание распустил язык Со. — Он мне подходит. — Возможно… — Хван обнял себя за локти, ощущая неумолимое сердцебиение. Сердце бредило, колотило настолько, что рёбра нервно содрогались под его неспокойным ритмом. Джинни казалось, что они вот-вот раскрошатся и оставят на легких дорожку красноватых капель. — Мы скоро дойдём до студии. Тебе понравится! — взбодрился парнишка, кудрявые концы волос от быстрого шага запрыгали. — Я думал, ты меня обманул насчёт студии… — сверкнул надеждой левый глаз. — Я что похож на человека, который пустозвонит обо всем на свете лишь бы добиться желаемого? — вскинул брови Чанбин. — Хотя не отвечай… После того, как ты перевернул меня вверх ногами, я в целом засомневался в том, что существую. Хван едва заметно улыбнулся, вздрогнув уголками губ и сузив глаза до полумесяцев. А затем вновь сжался, пугаясь своей собственной развязности. Чанбин вспыхнул огнём. Вот и очевидная разница. Смоляные крученые концы шевелились. Парень породил чувства, и он их не держал. Смех бурной волной, исходившей от Со, накрыл Хенджина с головой, затопив раскисшие от непонятных чувств щеки и без того заплывшие от недостатка сна глаза. Хвану померещилось, что он тонет, а воздух в легких смешался, покинув его с концами. Длинный коридор здания, в котором находилось «священное место творческих потоков Чанбина и его верной стаи», был устроен на современный лад, с кучей наград и глупых пластинок прошлых десятилетий. Они висели здесь, как память о великих победах. Знак совершенства, который не каждый в силах переступить. Тишина прогрызла углы, запрыгнув на ушную раковину. Её дыхание вызвало ряд пресноватых мурашек на спине. Нескончаемые двери и тускловатый свет. А затем горящая дверь. Словно врата в «рай». — Ловушка дьявола, — неосознанно вырвалось из уст Хвана, от чего он испугано прикусил собственную губу. — Порой мне кажется, что я иду в морг, — улыбнулся Чанбин. Он услышал всё (даже раздражённое новой атмосферой дыхание Хенджина), мягко отвернулся, притворяясь, что не расслышал и вздоха. — Здесь редко бывает шумиха. В наше время мало кто верит в шанс стать успешным. Погоня за деньгами… Талант уже давно не имеет место быть. — Тогда почему ты этим занимаешься? — Хенджин рассыпался от собственного смятения. — Говорю же, это мое место. Мне здесь хорошо. Даже если б я узнал о том, что всю жизнь буду нищим, ступив на этот путь, то все равно не отказался бы от такой жизни… Как ты там говорил? — Чанбин открыл дверь, осветив коридор мягким светом. — Для всех вверх тормашками, а для меня дом. Хенджин был поражён. Восхищение окутало его мягким комком, воссев на плечах, точно на своём троне. Впервые, Хван был готов признаться, что неправ. И вверх тормашками был на самом деле он. — Ты будешь заходить? Или из коридора послушаешь? — улыбнулся Со. Джинни напуганно вздрогнул, он ведь опять отдался мыслям. Сладким таким, но тягучим. Сливочные пряди зашевелились, Хенджин спрятал их за уши. Помещение оказалось действительно светлым. Не зря дверь горела яркой вспышкой, точно солнечный зайчик на потолке. Повсюду стоял приятный запах новой кожи и душной ванили. От Чанбина же исходил аромат черешни и беспричинно соленого табака. Дикое сочетание, но Хван почему-то запомнил и очень хорошо. В углу таилась гитара, вероятно, отыгравшая свой век, но до безумия ценная на воспоминания. Стены были увешаны плакатами каких-то групп и дисками. Не понятно чьими. Хенджину оставалось только додуматься самому. Неудачные записи песен? Или, наоборот, самые лучше хиты недавних поколений? Среди общей кучи непонятных для глаз вещей нашлась частичка собственной души. — О! — удивлённо выкинул Джинни, тыкнув пальцем на стену. — Это же мой набросок! — парень внимательно вглядывался в знакомые изгибы. Чанбин вальяжно обернулся: — Да? Не думаю… — Что значит «не думаю»? Это же буквально мой набросок! — изумился Хван, вновь пряча молочный волос. — У этой картины нет автора, — гордо заявил Со, облокотившись всем весом на стену. — Я её автор! — щеки разгорелись чувством. — Спорно… Ведь подписи у неё нет, — Чанбин играл на парне, точно на гитаре, перебирая нервами, как струнами. Хенджин замер, сердце стало пропускать удары. Говорун хотел вырваться, сорваться. Джинни прикусил язык, недовольно покосился, а затем расслабил челюсть. — Точно… — сухо скинул он. — Ты же сам этого хотел, — Со напрягся. Такой реакции он меньше всего ожидал. Вероятно, просто не заметил весь чёрствый панцирь, в котором таился Хенджин всё это время. — Хотел… — спрятал взгляд мальчишка. — Сказал же, точно. — Поэтому я и говорил про труд, Джин. Не стоит его обесценивать, лишь потому что тебе не понравился результат, — Чанбин вздёрнул уголками губ. — Дело не в результате, — тихо, едва дыша начал Хенджин. — Дело в бесполезности. Труд — значит совершение какого-то усилия над чем-то, дабы получить результат и взять из него пользу… — парень нервно вздохнул, оборвав предложение, — а мой «труд», как ты прозвал моё бездельничество, ничего общего с пользой не имеет, Бинни. В груди резковато заныло, что-то стало дико колоть, словно нервно пытаясь выбраться из-под рёбер. Хенджину казалось, что его подташнивает. Чувства закрутили голову. Было тошно от их бешеного неспокойного ритма. — Ты ведь и сам вверх тормашками! — усмехается Чанбин. — Кто тебе такое вбил в голову, а? — следом вскинул брови он. Соленый привкус возник на языке, Хван словно раскусил умирающий помидор, что валялся несколько недель под летнем солнцем. И теперь лишь страшился раскрыть рот. Чанбин осторожно обходит разбросанную повсюду аппаратуру и садиться за деревянный, весьма уставший стол (явно притащенный сюда из бабушкиного дома или с ярмарки антиквариата). — Тебе не нравится то, что ты делаешь? — уверенно спросил Со. Лицо его приютило суровую серьезность. Диким холодом исходило от него, хотя глаза пылали мягким чувством любви. — Нравится… полагаю, — сбился с собственной мысли Хван. — Если бы было наоборот, то не думаю, что вообще прикоснулся бы к краскам и холсту, — спустя недолгое молчание пояснил он. Чанбин держался смело, выжидал приятного откровения нового друга. Змея на шее парня недовольно шипела, ей чужда духовная беседа. Но нутро Со ликовало, просило ждать, слушать. — Тогда почему ты обесцениваешь свои интересы? Разве работа с нашим внутренним миром — это бездельничество? — Чанбин не ждёт ответа, но делает недолгую паузу. — Делать нужно то, что заставляет тебя чувствовать лучше, и неважно какую вымышленную цену это имеет в жизнях других, главное — какую цену это имеет для тебя, — взгляд мягко взлетел, растворился в углах пыльного потолка среди крупиц рассыпчатых лучей. Песочный человек и здесь побывал. — Несёт цену своей собственной важности, — тихо шепнул Хван, взглянув на свое творение, сцепленное скотчем со стеной. Воздух закрутил сумасшедший вихрь из вылетевших изо ртов слов. Те в свою очередь, как чокнутые, спутались друг с другом, общим комком пробираясь в запудренные разумы. — Хочешь я спою свою любимую? — поднялся с места Со, привлекая внимание спутанных глаз. — Спой… — безразлично скинул с плеч сомнения Хенджин. — Спой так, чтоб я понял, почему ты так это любишь… Чанбин усмехнулся: — Почему я так люблю петь? — Нет, — сморщился парень, следуя за Со. — Почему ты так любишь «бездельничать», — улыбка на последнем слове инстинктивно расплылась на лице, точно топленное масло на сковородке. — Потому что это всё, что я могу. Так жить меня моя душа научила, — счастливо заскакали смоляные концы волос. Кисть воздушно коснулась первых клавиш. Легкость движений, мягкость музыки возникающей из-под гибких пальцев. Лицо Чанбина характерно изменилось. Разгладились хмурые черты, расцвели глаза, пропуская бушующие искры. Змея обратилась в воздушного дракона, что в детстве запускался к небесам. Парень запел. В воздухе закрутился аромат цветущей всюду вишни вперемешку с засахаренной пылью. Голос блестел естественной хрипотцой, на языке возник привкус соленного табака, что обычно курил Чанбин. Хван осел, уши поддались воздушному звучанию клавиш и дерзковатому басу парнишки в кожаной куртке с трелью металлических замочков. Словно обряд просвещения. Внезапно спрыгнувшая со старой гитары фея закружилась под потолком и игриво коснулась плеча Хенджина, тот нелепо вздрогнул. И впрямь исполняет мечты. Взгляд напугано переключился на набросок, а затем вновь на наслаждающегося окружающей атмосферой Чанбина. Мысль окутала Хвана, сжав посильней.

~you know I need to breath, see

see, I've been on this journey on my own

seen so many things

from the birds in the sky to the sun as it sings~

В ногах возникла невесомость, тяжело было пошевелить телом, оно точно окоченело, выпустив душу на волю. Исчез говорун, утонул мечтатель, потеряв очередную скользящую идею. Хенджин остался один на один со своим шумящим сознанием, глаза мыльно заплыли кислой пеленой выделившихся слез. Чанбин осторожно коснулся рукой в крайний раз клавиш и застыл, словно также растеряно потерял свою душу где-то в середине песни. — Ну как тебе мой мир, Джин? — пролез сквозь пелену размышлений Со, растормошив самого себя. — Я ошибся, — склонил голову Хван, — твой мир действительно странный, но он «твой». Теперь и я должен научиться находить свой мир… — сквозь молочные пряди взглянул на жилистого парня он. Склизкую пелену с глаз смахнули кончики чумазых пальцев, веки прямо глядели на чудака, что висел вверх ногами. Но вот теперь перед носом не стоял привычный образ дурака, носившего кожаную куртку с кучей замков, да и привычная змеюка на жилистой шеи больше не казалась ядовитой. Смоляные концы волос сверкали естественной красой, точно начинали ведовать таинственную историю великого волшебника с бусами из засушенной лаванды и мяты. Парень не был вверх тормашками, а если и был, то где-то в перевёрнутой книжке обиженного читателя. Сознание созрело, весна этого года обрела ярко-оранжевый облик с пряными завитушками былых дней. Чанбин глухо хохотнул, отрезвив парня с шипучими волосами молочного цвета. Что-то резво ударило по голове, Хенджин напугано взглянул на стену, затем на пыльную гитару в углу, фея на плече засмеялась. По комнате рассыпался звон крохотных колокольчиков, напоминающих Рождественские дни своими мелодиями, сладко рассыпающимися повсюду и без смысла. — Извини, мне пора! — спохватился Джинни, дёрнув за ручку рюкзак и умчавшись по длинному коридору. Со искренне улыбнулся, пустив лёгкий хохот. Добрый, солнечный. По-привычному весенний. Недолго проследил за удаляющимся во тьме помещения Хваном и лишь после того, как услышал треск захлопнувшейся двери, вернулся к старому столу. Открыл осторожно верхний ящик и достал протёртое письмо. Небрежно вывалилась из перевернутого конверта фотография. Недавняя, как хотел бы её прозвать Чанбин, но на деле сделанная семь лет назад. Глянцевое покрытие счесалось, словно кто-то вечно таскал её с собой. Распознать это можно было по жирным пятнам масла по краям и по старой капле разлитого американо (очевидно холодного, по крайней мере, именно такое любит Со). — Я же обещал, что научусь, — рука Со дёрнулась. — Обещал, — прижал к груди чужой снимок парень и рассмеялся. Мечтательница бережно коснулась чужой фотографии, прочитала запись на обороте. И по весеннему волшебству исполнила всё, что обещалось. А обещалось немногое, лишь крупица. Словно та песчинка, которую всегда оставлял на подушке хранитель снов. Рука свалилась на стол вместе с тяжёлой головой. Чанбин устал, утомился. Поглядел немного, одним только глазом на снимок и заснул. Образ на фотографии счастливого мальчишки с ямочками на щеках, глазами-месяцами и искренней радостью на лице отпечатался в памяти на целую вечность, которую мечтатель беспричинно целует перед сном, кидая мягкое «люблю». На голове мальчишки сидела чёрная кепка, а в руках покоилась совершенно новенькая гитара, не успевшая отыграть свой век (точно такая же, но уже постаревшая пряталась вместе с Со в помещении). А под фотографией подпись: твори чудеса, они у тебя идут от сердца. просто научись это замечать, бинни ♡ Песочный человек пришёл во сне, погладил нежно по голове. Улыбнулся, осыпав горсть сладких сахарных песчинок на столе. И ушёл. Тихо, почти что беззвучно, коснувшись туго натянутых струн гитары и озарив помещение карамельным звучанием, но Бинни спал, не слышал. Во сне пришла звезда, которую парнишка уловил и вновь загадал желание: «пусть заметит, научится» — Научится… — пропела фея. Подушка Хенджина сегодня осталась суха. Без блёсток, сахара и крошек. Руки все в чёрных пятнах от грифеля. Холст весь чумазый, но Хван им доволен. Он рад. Скинул нужные бумажки в рюкзак и в крайний раз взглянул на свой холст, измазанный масленой краской, успевшей покрыться карамельной корочкой, но всё равно еще не просохнувшей. Парнишка отсчитал до трех и, услышав мягкое "заметят" над ухом, двинулся с места. Тропинка вся розовато-белая. Воздух сладкий, от чего голова немного кружится. Небо приятно освежает синевой, прикрывая утреннее солнце белой ватой. Хенджин осторожно махнул головой, приветствуя фею, что сверкнула оранжеватым крылом среди распахнутых окон зданий. Шаг ускорился, от чего волосы шумно зашевелились, прикрывая глаза, не сомкнутые сегодня всю ночь. Алые жилки сверкнули под пробравшимся через шипучую волосню до глазниц лучом солнца. Хван закрутил зеленой резинкой хвост на голове и тяжело вздохнул. — Хенджин? — послышался знакомый бас. — Ты рано сегодня, — сверкнул улыбкой Енбок, прогуливающийся перед шумным зданием университета. — Дело есть, — самодовольно обернулся мальчишка. — И оно очень важное, — протараторил следом он. — Что за дело такое? Мечтатель принялся действовать? — Феликс взглянул на огромную сумку в руках русоволосого, не переставая улыбаться. Душа ликовала. — Я не мечтатель! — игриво надулся Хенджин. — О! — парень заприметил нужную макушку среди общей массы прохожих, — мне пора. Расскажу все потом! — скинул следом Хван и помчался вслед за особой для сегодняшнего дня персоной. — Профессор Ли, извините! — кричит Хенджин, догоняя силуэт преподавателя. Мужчина оборачивается: — Хван Хенджин? Здравствуй… — Вы говорили, что я могу подать заявку на участие в выставке… — догнав господина Ли, начал мальчишка. — Я не опоздал с решением? — Вы всё же надумали… Но боюсь, что в этот раз слишком поздно, — улыбнулся он. — Я был бы рад вам помочь, но в этом году они уже прекратили набор заявок ещё на прошлой недели… — глаза наполнились сожаления. Гадкое чувство. Ощущение чужой жалости. — Очень жаль, — потух Хван. Его будто облили ледяной водой с ведра в минусовую температуру. Кожу сковал ряд едких клопов, воссевших общей кучей повсюду, даже на пятках. Все работы в его руках желали вывалится, на что парень сильнее сжал ладони. Рассыпаться, как размазня. Растечься, как случайная капля чернил на листке. Безумно хотелось, но Хенджин лишь сжал челюсть сильнее, почтительно поклонился и пожелал сбежать отсюда скорее. — Погодите, — остановил своим выкриком преподаватель. — Я слышал, что восточная галерея собирается ввести пробный конкурс. Они ищут новые таланты современного искусства… — плавно начал он, привлекая всё внимание и концентрацию русоволосого. — Поспешите, если хотите открыть свой талант современному поколению, господин Хван, — мужчина похлопал по плечу. — Благодарю вас, — загорелся мальчишка и сорвался с места, спиной ощущая мягкий взгляд любимого преподавателя. Ветер кусал разгоряченные щеки, Хенджин бежал по улицам буднего Сеула. Осела на плечи пыльного городишка смесь утомленных трудоголиков, спешивших на работу, влюбленных парочек, наслаждающихся весенним цветением, сонных владельцев, прогуливающихся со своими излюбленными питомцами и зачарованных туристов, восхищающимися утренним ритмом города. — Простите! — запыхавшись от бега, Хван ввалился в стены излюбленной галереи. — Я хочу подать заявку на участие в конкурсе. — Здравствуйте… — удивленно поглядела на неряшливого студента работница. — В конкурсе? — вскинула бровь она. — Да… — приблизился к ней Хенджин. — Современное искусство. Новые таланты. — Простите, но кто вам сказал, что мы вообще проводим конкурс? — Разве это важно? Вы же ещё принимаете заявки на участие? — пытался нервно отдышаться парень. Эхо горячо стучало по пустующим стенам помещения. Людей пока что не было. Хенджин уверен, что они ещё даже не открылись, но эта маленькая деталь и вовсе его не волновала. Главное, чтобы заявку можно было оставить, а там переживать он уже будет на отборочном этапе, но никак не о табличке «закрыто» на входе. — Мы не проводим конкурс, — строго плюнула словами женщина. — И я попрошу вас покинуть помещение, мы закрыты. Хенджин нахмурился, он ведь не ошибся. Просочившаяся сквозь щель в окне фея, позвенела колокольчиком над ухом Хвана и воссела на тугой зеленой резинке. — Только среди своих? — усмехнулся он. — Я понял, извините. Не знал, что современные таланты ищут среди собственных теней… — Хван принялся пятиться назад, подняв руки. Словно сдается в призрачном бою с выдуманным злодеем. — Таким образом порождается лживое понятие о настоящем искусстве. Когда-нибудь вы изживете понятие «творение». Ну или оно изживет само себя, — улыбается он, покидая стены галереи. — До свидания… — Вы от господина Ли? — выкрикивает вслед работница. — Нет. Я от человека, который замечает прекрасное в простом и легкость в сложном… Я от того, кто видит настоящее искусство в мире копий. — Значит, и вы умеете видеть настоящее искусство? — раскатом падает мужской голос. Фея вздрагивает. — Покажете? — заметив удивленное лицо молодого студента спрашивает серьезный мужчина в строгом костюме. Никто никогда не говорит, что мечты исполняются по щелчку пальцев, по элементарному написанию мысли на листке или загаданного в одинаковое время желания. Без действий не будет света, а во тьме с трудом видят даже собаки. Фея обещала исполнять мечты, но и она бессильна в пустоте. Щеки Хвана сладко горели, лицо искусила улыбка. Белесый ряд зубов сверкал под тёплыми солнечными лучами. Было хорошо. Смех сваливался со рта. По-детски так. Нелепо.

«Вы прошли финальный этап, поздравляю, господин Хван»

Разве не глупость? То, что никогда не могло возникнуть даже в мыслях, и едва возникало во снах, теперь течёт привычным ритмом в жизни. Пусть мальчишка с молочными прядями и висит вверх тормашками, но это именно тот перевернутый текст, который удобно читать перед зеркалом. Хенджин в этом сам убедился. И когда всё же станет известным, то напишет книгу под названием «Я НАУЧУСЬ, ОБЕЩАЮ», где весь текст будет перевёрнут. Бинни точно понравится, он поймет. Знакомый адрес той нелепой студии, где висел спешный кривой набросок изображенного в кожаной куртке Чанбина, крутился в голове, точно барахлившая во время тревоги, шестеренка. Хван знал, куда он идет. В место, где всё началось. Подойдя ближе к зданию, парнишка дернул за ручку, но дверь не поддалась. Она определенно была заперта. Хван прислушался. Тишина где-то в глубине. — Неужели никого нет? — изумился он. — Где же ты, Чанбин? — Хенджин обошел здание, заглядывая в окна. Внутри словно вымерло совершенно все. Отчаяние нацелилось воссесть на плечах Хвана, проглотив и окружив всего парнишку, но мягкая надежда, которую успел вручить Со отбивалась, а внутренний говорун строил свои собственные, весьма романтичные истории исчезновения чудака и его нелепой черной куртки с танцующими замками. Вернувшись к начальной точке, студент шмыгнул носом и в очередной раз попытался дернуть ручку. Все бесполезно. Дверь не открывалась. — Что ты творишь? Не ломай дверь! — возмутился кто-то. Хенджин обернулся. — Простите, но вы не подскажите, почему здесь закрыто? — перед носом Хвана стоял пожилой человек, недовольно хмуривший брови. Говорить с ним не очень хотелось, но он был единственным человеком, возможно, знавшим причину закрытой двери излюбленной студии Чанбина. Старик ехидно усмехнулся: — Эта дверь закрыта уже более семи лет, парень. Ты ошибся с адресом… И вновь ведро с холодной водой. На улице с каждым днем становится теплее, о приближении лета кричит исчезнувшие вишневые лепестки с улиц и сочные зеленые деревья с отцветшими бутонами цветов. Но Хенджину дико холодно. Голодные насекомые пробрались на кожу, кусая всюду оледеневшее тело. — Вы уверены? Я был здесь совсем недавно… — Уж семь лет прошло с твоего недавно, — хохотнул мужчина. — А вы можете открыть дверь на пару минут? Заглянуть внутрь? — глаза покрылись мыльной пеленой. Старик одарил Хвана хмурым, недовольным взглядом. — Ладно, а то ещё окна поразбиваешь, чтоб пролезть в помещение. Знаем вас, — темно вздохнул он, достав охапку ключей из кармана. — Не более двух минут, — отыскал нужный ключ мужчина и распахнул дверь. — Спасибо, — поклонился Хенджин и прошмыгнул в длинный коридор. Запах стоял далеко не весенний, а какой-то умирающий, точно оставшийся здесь запечатанным еще с прошлой зимы. Пустой, пыльный коридор и в конце дверь от которой исходил свет. На стенах весели всё те же пластинки популярных групп 90х и парочку снимков с подписью «2001г». Хван ловил на своей спине взгляд старика, наблюдающего за каждым действием студента. Толкнув не запертую дверь рукой, Хенджин напугано замер, страшась ничего не увидеть за этой деревянной дощечкой. Помещение, в котором больше двух месяцев назад всё началось не было пустым. В пыльном углу стояла отчаянная гитара, по другую сторону комнаты покоился старый стол, на котором ничего не было. На стенах красовалась вся та атрибутика, которая была замечена в тот день. Запаха кожи не было, как и сладковатой ванили. Никаких ароматических палочек, нового кожаного диванчика и даже современной аппаратуры. Ровным счетом ничего, что было оставлено здесь Чанбином, ни одного следа от него. Глаза нервно забегали, воссев на стене. Набросок всё так же был здесь. Хенджин нервно вздохнул, кислород утопился в отчаянии, которому наконец удалось завладеть пространством неспокойного Хвана. Молочные концы волос спадали на глаза, прятать их парень не намерен. Взор намертво приклеился к собственному творению. Оно осталось неизменным, можно даже сказать, брошенным. Только в левом углу, точно как и родинка под глазом Хенджина, оставлена коротенькая подпись. мы не умеем видеть, лишь чувствуем твори чудеса, они идут у тебя от сердца, хван хенджин — Эй, парень! — раздался выкрик старика. — Время вышло… — недовольно проворчал следом он. — Иду… — шикнул Хван и сорвал со стены свой набросок. Пришлось неосторожно смять его и засунуть в рюкзак, прежде чем пройти перед противным пожилым мужчиной. — Спасибо, что позволили войти… — скупо скинул Хенджин и зашагал прочь. — Очевидно, это место для тебя дорого… — говорил сторож ключей, но парнишка его не слушал, да и не зачем уже. В голове путаница. Сейчас бы загадать желание, но феи рядом не было. Только в этот миг русоволосый осознал, что пропала она вместе с чудаком и его распевающими замочками на куртке. Только куда они могли деться? Парень брел по улице. Ощущение, словно он потерял часть каких-то важных воспоминаний, сжало грудь, от чего Хенджин принялся кашлять. Ноги понесли тело в единственном правильном направлении. — Феликс! — поймал сверкающую фиолетовую голову Хван. — Привет, мечтатель! — радостно улыбнулся мальчишка. — Разве у тебя не конкурс сегодня? — поинтересовался он. — Конкурс? — шмыгнул однокурсник рядом и был успешно проигнорирован. — Я прошел финальный этап. Я победил… — спешно отвечал русоволосый. — Вау, — воскликнул Енбок, — поздравляю, Джинни! Это же победа… — Да, да… Слушай, а когда ты последний раз видел Чанбина? — Чанбина? — переспросил Феликс. — Сложно сказать, но достаточно давно. Может, месяц назад или больше… По-моему последний раз это было до твоего участия в конкурсе, — подытожил он. — А что такое? — Мне срочно нужно его найти… — взволнованно цедил Хенджин. — А я без понятия, где его искать… — Так позвони или напиши ему, — хохотнул Енбок. По-дружески. Без злого умысла. — У меня нет его номера, — поник моментально парнишка и без того раздавленный сегодняшним днем. — Ну вы даете, — подал голос Сынмин. — Вы про Со Чанбина? Тот, который, ещё на продюсерском заочно учился? — принялся вспоминать он. На вопросы упали короткие кивки головы и заинтересованные взгляды ребят. — Так он же свалил вроде, разве нет? Хенджин обомлел, хотелось выкрикнуть колкое «Что ты несешь?», но прикусил свой язык, пробуя нервно переварить всю поданную на разбитой тарелке информацию. Енбок напугано оглядел лицо друга, чувствуя всем телом подвешенное состояние русоволосого. — Ты уверен? — спросил Феликс. — Хан на той же кафедре учится. Чанбин такой талантливый парень был. Джисон мне все уши прожужжал про его таланты. И его уход был яркой вспышкой, но про это только его кафедра, очевидно, знает… — лепетал Сынмин, выпуская с каждым словом ядовитую змею. — Только причину ухода никто не знает, но Хан как-то ляпнул про шанс прославиться за границей или что у него там связи есть что ли… В Америке вроде… Хенджин побледнел, зашагал шатаясь прочь. Обида укусила за щеку, та порозовела. Родинка-чаша предчувствовала своё пополнение, но парень держался. Он обещал, что точно не сейчас. Рано ещё, да и не хочется плакать. Желалось кричать. — Ты обещай, что у тебя все получится, — хохотнул Чанбин лёжа на влажной от дождя траве. — Я не могу такое обещать, — толкнулся в бок Хенджин. — Но ты обещай, и тогда я тебе пообещаю. — Что? — Пообещаю, что научусь жить вверх тормашками, — подскочил с места Со. — Ты дурак! — расхохотался Хван. — Пообещай, Джин! — нахмурился парень, от чего смоляные, курчавые от влажности концы зашевелились. — Хорошо, — смеялся мальчишка, — Я обещаю, что сделаю всё, чтобы победить! — громко выпали слова, озаряя светом тень деревьев. — Тогда и я обещаю, что научусь жить вверх тормашками!

Хенджин покосился на пыльный стол, где привык вечерами таится. — Зачем обещать, если ничего из этого не выйдет? — надулся мальчишка и сел на грязную скамейку. Крыльев феи не было видно, да и крошек песчаного человечка Хенджин на подушке давно не замечал. Рука огорченно полезла в рюкзак, достав белые листы и грязный грифель. Ведь именно так все начиналось. Разве нет? По памяти мазать бумагу тяжело, но эту дурацкую куртку, недовольную змею и беспричинно счастливое лицо Хван запомнил надолго. Возможно, даже на целую вечность, которую теперь он наивно целует перед сном. — Джинни… — Хенджин слышит, но не оборачивается. — Ты как? — садится рядом тень. Родная какая-то тень. — Нормально, — не отрываясь от листка, кидает Хван не задумываясь. Грифель от силы нажатия сильно крошится, оставляя россыпь чумазых искр на белёсом листке. На это раз даже без капли кофе. — Мне жаль… — А мне нет! — резко поворачивает голову русоволосый, вновь закрыв молочными прядями глаза. — Мне не жаль, — глядит прямо в душу. Феликс молчит, тихо наблюдает. — Теперь я хотя бы делаю, что вздумается. Скажу спасибо, на этом сойдемся, — голос дрожит. — Прости, — касается плеча Енбок, ощущая всем телом досаду и грусть, что рвет Хенджина изнутри. — Пошло оно всё! — выкрикивает Хван, разрывая на части листок с портретом знакомого человека. На голодающую землю летит грифель, русоволосый давит его ногой. Злится, оставляя грязные пятна на белых кедах, но не жалеет. Он больше никогда не пожалеет. — Я обещал, что выиграю! Я победил! Слышишь? Я победил, Со Чанбин! — выпаливает Хван и заливается нервным смехом. Феликс срывается, охватывает двумя руками утомленное тело русоволосого, обнимая. — Я победил… — выдыхает Хенджин, — я победил… Оранжевое крыло сверкнуло у русоволосого на волосах. Енбок шарахнулся. Весёлая фея тихо подмигнула ему и прошмыгнула к коренастым деревьям, поймав каждый луч. Феликс пусто улыбнулся: — Бабочка, Джинни. Хван поднял свои красноватые от досады глаза к глубокому небосводу. — Фея… — пустил на своё лицо истощенную улыбку парнишка. — Ты вернулась… И стало как-то беспричинно легко, точно весь груз свалился. Возможно, это отчаяние ушло. Мечтательница, очевидно, вновь исполнила желание. — Боже, Енбоки, я реально победил, — смеётся Джинни, опустив посветлевшие глаза на друга. — Я и не сомневался, — искрит в ответ улыбкой Феликс. Россыпь карамели на лице сбегается в кучу. Воспоминания никуда не уйдут. Чудак останется чудаком. Возможно, где-то там, на другом материке, но останется всё тем же парнем, висевшим вверх тормашками. Пусть и не отпетым гитаристом, но хотя бы проницательным клавишником с воздушным змеем на шее и зависимостью от холодного американо и соленого табака вместо завтрака. А Хенджин обязательно напишет книгу, ведь он так Феликсу пообещал. Жизнь учит, обещания держать стоит. И Джинни их удержит. Это он уже Чанбину пообещал, но тот разумеется не слышал. Да и не услышит уже. Говорят в Америке сейчас два часа ночи. Бинни, наверное, спит…

Или нет?