Жили-были...
26 ноября 2022 г., 21:04
Жил-был украденный феями мальчик, и воспитывался этот мальчик лесной пастушкой – строгой, но необычайно мягкой по отношению к своему названному сыну. Она учила его всему: как стороны света определять, как кормиться в лесу, как защищаться от дикого зверя, как отращивать клыки и когти, и как уметь договориться с иными лесными обитателями.
Мальчика звали Юрса.
В свободное время Юрса играл с феями: они казались ему очень интересными и непредсказуемыми, из-за чего мальчишке никогда не было скучно.
Правда, послушным Юрсу назвать довольно трудно: он с детства пытался идти матери наперекор. Она ему одно говорит, а он ей не верит, пытаясь доказать совершенно другое. Юрсе не нравилось быть неправым. Он мнил себя сильным и главным, даже если кто-то пытался с ним спорить.
Юрса не отличался сильным умом, свою "главность" он всегда доказывал силой физической, пытаясь побить до того состояния, чтобы даже его враг признал его сильным. Ему не было страшно драться с красными колпаками, которые осыпали его грязными ругательствами, так и норовя располосовать своими серпами, дабы смазать кровь колпачки.
Юрса во что бы то ни было очень хотел, чтобы даже такие малявки как красные колпаки признавали его силу.
И был в лесу такой красивый источник, около которого Юрса часто играл. Источник представлял собой тоненький, как веревочка, ручеёк, около которого росло золотистое деревце – совсем саженец – и, казалось, этот саженец не рос вовсе. Юрсе всегда нравилось это деревце: очень молоденькое и сочное, оно светилось; да и ручеек тоже маленький такой, крохотный, глядеть-не наглядеться. И вечно ошивался Юрса, желая не то выпить из этого ручейка, не то отломить веточку от саженца. Но мама, лесная пастушка, запрещала ему, угрожая изгнать из лесу или скормить диким зверям.
Так что Юрса все время ходил, но не трогал, лишь облизываясь.
И вот однажды, когда вредному "мальчику" исполнилось целых двадцать лет – ничтожно мало для лесных жителей – три маленьких феи, которым надоели хвальбы Юрсы, решили злобно пошутить над ним: они дразнили его, что он не самый сильный, что пора бы ему успокоиться, и вообще: если он не перестанет, то проснется Лихо и всем станет очень плохо. И даже мама расстроится, не хочет же Юрса маму расстраивать?
Задумался тогда Юрса над словами фей и начал спрашивать: а что за Лихо такое, а где оно живет, а почему всем станет плохо? Феи давай ему рассказывать в ярких красках о страшном одноглазом Лихе, которое нельзя будить иначе будет смерть всему живому!
Вопреки ожиданиям маленьких феечек, Юрса встал в полный рост, расправил плечи и гордо заявил, ударив в грудь кулаком, что он щас ка-а-а-ак пойдет, ка-а-а-ак даст этому Лиху, ка-а-а-ак прогонит его из лесу! И будет всем хорошо. И будет Юрса самым главным. Феи сначала пытались его предостеречь, но Юрса не слушал.
И тогда вредные фейки смирились, махнув на сумасшедшего рукой. “Давай-давай”, – думали феи, злорадствуя. А ведь они не представляли, к чему дело клонится…
Пошел Юрса в указанную феями пещеру. Зев ее был огромен, как пасть великана, и в самом центре этой великаньей пасти – болотце с большим холмом. Но Юрса знал, что холм этот – никто иной, как Лихо. Размялся Юрса хорошенько, протянул руки до хруста в суставах, и дава-а-ай колотить по холму, пока он спит.
Зашевелился холм, и тогда Юрса еще пуще прежнего начал колотить. Да вот только не получалось у него выбить весь дух из холма. Лишь когда Лихо расправилось в полный рост, Юрса понял, что, кажется, переоценил себя, да вот было уже поздно: огромное одноглазое чудище с любопытством смотрело на своего гостя, потирая небольшой ушиб на боку - все, что смог сделать Юрса. Но даже в этот момент, напуганный и удивленный, он не хотел угомониться, все пытаясь и пытаясь отбить Лиху бока.
И когда одноглазому чудищу все это надоело, оно, наконец, заговорило с Юрсой своим скрипучим, будто ржавое железо, голосом. И выяснило Лихо, что Юрса – смелый доброволиц, что пришел, чтобы выгнать Лихо из его же собственного дома… Во дает!
В упрямстве своем и в желании быть главным Юрса позабавил и даже рассердил Лихо, так что голодное Лихо наложило на Юрсу проклятье – не бывать такому, чтобы Юрса был рад и весел! И пусть еда ему покажется гнилью, и пусть морок посещает его каждую ночь!
Три года мучался Юрса безо всякой возможности договориться: он не спал из-за кошмаров, не ел, потому что в еде чудились ему гниль и черви, а пахла еда, как навоз. Феи, что привели Юрсу в пещеру, дразнили его: "так тебе и надо, грубиян!".
И даже мать не могла ничего сделать: она лишь отчитывала сына за проступок да пожимала плечами. Ей было действительно печально смотреть на страдания своего сына, но понимала она, что заслужил он такой участи. И что снять столь сильное проклятье сможет только тот, кто его наложил.
По истечению третьего года Юрса не выдержал и снова пришел в мрачную пещеру. Лихо больше не спало, оно сидело и будто бы упивалось страданиями Юрсы, улыбаясь своим жутким зубастым ртом. Впервые за эти три года, Юрса начал просить прощения и извиняться, да вот только вынужденно это было, нечестно, ведь не чувствовал Юрса вины своей.
И Лихо это понимало, но оно знало, что нравится Юрсе священный источник в лесу: тот самый ручеёк с саженцем.
И сказало Лихо, будто сжалившись, что, коли Юрса хочет избавиться от своих страданий и от своего отчаяния, то пусть сделает то, что с самого детства сделало бы его счастливее всех на свете.
Юрса не сразу понял, что имело в виду Лихо, но чудовище умолкло; и только после рукопожатия, скрепляющего сделку, Лихо показало Юрсе ярчайшую картину: золотистый плод с молодого саженца и медовый ручеек толщиной с веревочку.
В ту ночь Юрса мучался сильнее, чем когда-либо.
Только через три дня и три ночи Юрса смог найти в себе силы пойти и сделать то, что хотело Лихо. Но больше, чем Лихо, хотел он того своею собственною душой. Юрса подгадал, когда мать его будет занята в окружении прекрасных эладринов, и почти тайком прокрался к священному ручейку. Он долго смотрел на него жадными глазами, а затем столь же жадно запил; не знал он раньше, что ручеёк этот можно выпить до конца, но стоило его губам коснуться воды, источник тут же зарос густой шипастой лозой.
Выпив ручей и одурманенный его сладостью, Юрса совсем забыл себя и сорвал с деревца все первые плоды, что росли на этом священном саженце с самого первого ростка в этом лесу. И даже веточку сорвал, но золотая ветвь в его руках тут же стала смолисто-черной и угольным прахом распалась в его могучей ладони.
Юрса не сразу заметил, как кроны деревьев перестали пропускать свет, а лес стал таким темным и мрачным, будто вся боль из души Юрсы выплеснулась наружу, в лес. Животные в чаще застонали, закричали птицы. Юрса, казалось, слышал, как весь лес завопил от боли и взмолил о помощи.
В панике он убежал в пещеру, где жило Лихо, вот только пещера в тот момент оказалась всего-навсего заброшенной и заросшей медвежьей берлогой, и никакого Лиха там не было и в помине. Выбирать не приходилось, так что Юрса там и спрятался не желая, чтобы мама его нашла. Из входа в берлогу он наблюдал, как лес гноился и болел, как в нем поселились трупоеды, как все зло, от которого его защищал святой источник, выдавилось наружу. Этот кошмар – но теперь уже не в голове Юрсы, а наяву – продолжался целых три недели, и ни разу Юрсу не посетил морок ночью; ни разу еда не казалась ему гнилью.
Ни разу он не чувствовал своей вины.
Напротив, он искренне радовался, смакуя вкус плодов золотого саженца и воды из тоненького медового ручейка.
Юрса спал спокойно. И Лихо с того момента он не видел.
По истечению третьей недели к берлоге, где спал заросший грязный Юрса, подошла лесная пастушка. Истощенная, бледная, казалось, еще чуть-чуть и она безжизненно упадет оземь, повиснув на своем крепком посохе. Она потратила почти все свои силы, восстанавливая заболевший лес; и вот, теперь она нашла виновного, будто не желая верить, что это – ее сын. Глядя на него сверху вниз, она тотчас же отреклась от него и потребовала, дабы тот в следующее полнолуние явился на поляну с огромным дубом. И если бы Юрса не сделал этого сам, его бы принесли силой.
Юрса пришел сам. Под светом полной луны пастушка лесов провела ритуал и наказала несносного хвастливого мальчишку: с той ночи каждый раз, когда на небо выйдет полная луна, он оборачивался зверем; но проклятье это касалось его не только раз в месяц, он чувствовал зверя внутри себя все это время. И был теперь он обречен терзать невинных и безобидных существ не только по своей воле, но и против воли: по желанию зверя внутри себя.
Смиловавшись за то, что Юрса пришел сам, мать позволила остаться ему в лесу. Юрсе досталась чаща, которую друидка так и не вылечила от скверны до конца; та самая чаща, в которой Юрса прятался от материнского гнева целых три недели. Чаща, где находилось маленькое окошко в неблагой двор, где иногда разносился смех довольного своей шалостью Лиха.
За те двенадцать лет, что Юрса жил в той самой берлоге, он успел и подружиться с кровавыми колпаками, принося им жертвы, и даже создать им парочку братьев. Как и раньше, Юрса собирал около себя фей. Как и раньше, он веселился с ними, учился у них и даже помогал. Вот только добрых светлых фей среди его друзей больше не было: все они облетали и обходили ту чащу за милю. Они боялись не маленьких смешных кровавых колпаков или похожих на тесто злыдней.
Они боялись того, кто посмел так подло осквернить святое место в лесу.
И самое страшное крылось в том, как Юрса понимал свою вину перед лесом и бывшей матерью, но ни капли не раскаивался.
