Сон

–Мы ужасны?–отражая в своих глазах красные разводы спрашивает Александр, укладывая голову на плечо другу, и созерцая его снизу вверх, наблюдая внизу расшитую золотой пряжей ткань, что ближе к концу поглощают клуьбя белого дыма, а сверху зеркально чистые глаза, что завороженно смотрят вдаль, будто пытаясь найти там кого-то. Немного сильнее сжав пальцы столицы, Уралов отвечает: –Все ужасны.–и говорит он размеренно, словно поторопясь–может сломает нечто хрупкое, что выстраивалось столетиями, нарушая принципы и направляясь по неверному пути, упуская суть.–И от того, что мы сделали это, хуже не станет.– старштй гладит его по волосам.–И ведь в конце концов,они сами пошли против нас.–путая пальцами пряди продолжает Екатеринбург. И Романов слушает, слушает и вкушая плоть слов его, чувствует, что лишь   ዐዘ   в мире этом беспросветном способен указать ему дорогу, и спасти от чувства разъедающего изнутри, словно смола липкая. Протянуть руку во всей это путанице, что нитками вяжущимися вокруг Саши сплетается.–Не держи все в себе, мы не виновны.–в завершение говорит Уралов, после чего клубки дыма начинают взмывать вверх, но лицо его все такое же спокойно, и глаза его все также чисты, он чувствует дым, но не боится его, вот и Саша не паникует.–Мы вместе.–сверкая янтарными глазами в завершение произносит столица урала и прядь волос спадает ему на лицо, а дым окончательно покрывает взор Александра. *** Он резко подрывается с кровати. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а плечи предательски дрожат.Романов смотрит на будильник:04:36,суббота. –Что.это.было– отделяя каждое слово сам у себя спрашивает Романов, сминая в руках кусок одеяла и сглатывая непонятный ком, что подкатил к горлу. Обычно он привык давать ответы на вопросы которые задает себе, ведь нередко он задумывался над сутью и скрытными посылами некоторых действий и событий, в итоге всегда приходя к какому-то ответу-разгадке, но дать пояснение сну в котором они с Костей размышляют над виной за убийство видя в его храме и своем спасе вечное напоминание о том, что чисты они уже никогда не будут–он просто не мог.