На излом

Верёвка из нового мотка жесткая, свита грубо – режет кожу, оставляя ярко-розовые давленые следы вокруг запястий. Сакура не жалуется: в молчании рвет нижнюю губу зубами, злясь на боль. Теперь и губы у неё такие же – тёмные от прилившей крови, почти малиновые. – Боишься, что сбегу? – криво и жалко улыбается она этими своими губами. Саске намеренно оставляет сказанную ею глупость без ответа и пропускает конец в петлю, затягивая узел поверх скрещенных кистей. Саске ничего не боится. – На колени, – голос у него ровный и совсем спокойный. Без лишней холодности и высокомерия, без желания унизить, но они оба знают, что это приказ. Сакура у него в гостях. Её руки туго связаны за спиной – так туго, что и пальцем пошевелить сложно, – уж Саске постарался, как мог. Десятью минутами ранее он решил, что одежда ей без надобности, и всё, что есть на ней теперь – это печать Бьякуго, уже успевшая налиться густым сиреневым цветом с их последней встречи. Сакура сама пришла в его дом, и теперь никуда отсюда не уйдет, пока он её не отпустит. Пока он с ней не закончит. Саске успевает перехватить её странный, немного бесфокусный взгляд, скользнувший по его лицу, прежде чем она все же подчиняется и опускается на пол – не сгибая спины и не теряя гордого разворота плеч, таким медленным, гибким движением, что у него член дергается и начинает твердеть. Скользкая полиэтиленовая пленка – матовая, отрез три на три, такой парники обычно накрывают – скрипит и мнётся у ее разведенных ног, собирается в крупные прозрачные складки, сквозь которые проглядывают татами: линялые от времени, пятнистые от солнечных ожогов и следов, которые не удалось вывести. «Надо бы перестелить», – отстраненно думает Саске. Они одни в его доме, где всегда звенит тишина, а все сёдзи и фусума наглухо задвинуты после заката. Единственная зажженная лампочка слабо подсвечивает профиль Сакуры: крохотная искра тлеет в изгибе её ресниц, неяркий блик лежит на переносице, будто желтоватый мазок свежей краски. Все остальное пространство комнаты съедено бархатным полумраком позднего вечера: здесь почти темно, но в душе Саске темнее. У Сакуры красивое тело. Нежные выступы оголенных плеч, ключицы вразлет и белая, отзывчивая к прикосновениям кожа. Сияющие на свету волосы. Тонкие кости, которые ему ничего не стоит сломать. Ускорившееся биение её сердца отсчитывает доли секунды, словно свихнувшийся метроном, вводящий Саске в транс. Сакура сейчас в его власти, не наоборот. Ему приходится еще раз повторить себе это, потому что, несмотря на её лихорадочный пульс, во взгляде слишком мало страха и слишком много чуждого ему: чего-то, что он никогда не был способен понять. Это не похоже на вызов, не похоже на боязнь или желание. Он не знает, на что это похоже. Саске протягивает руку прежде, чем успевает остановиться, и прикасается: ведет ладонью вдоль груди Сакуры, пересчитывает дуги ребер под чуткой кожей, спускается ниже, повторяя пальцами изгиб раздвоенной тени по центру и ловит мимолетную дрожь её хрупкого тела. В его движениях нет трепета, но есть вдумчивость и холодный расчет. Саске решает, как это будет сегодня. – Давай же, – нетерпеливо выдыхает Сакура. Смотрит снизу вверх, украдкой облизывает истерзанные губы. И те блестят. Странная девушка, которая приходит к нему раз в полгода. Что бы он с ней ни вытворял. А Саске делал многое – и еще столько же сделает. У него на неё большие планы. Он прикрывает глаза, уставшие от слабого, неверного света, сеющегося сквозь ресницы. Аккуратно, почти нежно кладёт ладонь поверх маленького заостренного плеча и сжимает пальцы в металлическом хвате: силой удерживает Сакуру на месте, пригвождает её к полу, не давая шанса отстраниться. Она и не пытается. Тьма застывает по углам – чёрной вязкостью, разлитой смолой. За височными костями пульсирует давящая боль, дыхание тяжелеет, сбивается от жестокого предвкушения. В полумгле комнаты кожа Сакуры покрыта тусклой бледностью и мурашками прохлады, похожа на тончайшую рисовую бумагу – Саске утапливает лезвие кусанаги в её груди, между пятым и шестым ребром, вскрывая её, словно бумажный конверт. И задыхается от восторга. Клинок входит внутрь её тела просто – как раскаленная игла в брусок сливочного масла, – дырявит легкое и нижнюю треть сердца, пронзает ткани насквозь и выглядывает сверкающим леденцово-розовым острием под лопаткой. Сакура конвульсивно дергается в его холодной хватке, роняет голову и кашляет кровью: сплевывает её на пол, оставляя багроветь на полиэтилене неровной лужицей, больше напоминающей распустившийся цветок. И этот надрывный, вязкий кашель – единственный звук, который слетает с её испачканных губ. Сакура не кричит, не стонет и не плачет. Не умоляет его остановиться. Сакура хорошо помнит, кто здесь гость, а кто хозяин: шуметь в чужом доме было бы как минимум невежливо. Её трясёт от болевого шока, пробитая узкая грудь вздымается, вздрагивает и снова опадает – дрожит в темноте красный излом рта, дрожат заведенные за спину руки, а бледное лицо, почти полностью упрятанное за волосами, лоснится от испарины, будто в него плеснули водой. Сакура настолько слаба и уязвима перед ним сейчас, что Саске приходится вцепиться ей в плечо до синяка, чтобы не рухнула назад и ненароком не соскочила с лезвия. Ещё не время. От тёплого, живого блеска крови, стекающей по её коже, от того, с каким тяжёлым, полным боли присвистом она дышит, стоя перед ним на коленях, от собственной безграничной, запредельной власти – волна упругого жара ударяет в низ живота, и отвратительное, грязное возбуждение захлестывает его: оно забивает комом горло, плавает мутью в воспалённых глазах, заставляет гореть… Хуже, чем если бы ему под ребра вшили взрывную печать. Член напряжен до мучительной, сладкой боли, подтекает крупными каплями неудовлетворения. Сакура едва дышит, а Саске осознает, что уже и сам с трудом дышать может, так его накрывает: собственные легкие кажутся обожжёнными, съёжившимися от нехватки воздуха. Он сглатывает. Торопливым движением облизывает пересохшие губы – пробует выровнять дыхание, поудобнее перехватывает рукоять в намокшей обмотке и крепче сжимает пальцы: медленно проворачивает катану внутри алой сочащейся щели, раздвигая края плоти, расширяя рану до тех пор, пока в её горячей влажной глубине не мелькнёт кость. Шея Сакуры заламывается, голова откидывается назад под каким-то восхитительно неестественным углом. Её глаза закатываются под веки, ресницы мелко трепещут, а губы раскрываются в тихом, полном агонии стоне – так, словно ее трахают. Кровь из нее хлещет, выбрасывается наружу толчками – касается его голых ступней и обволакивает пальцы вязким теплом, но Саске этого не замечает. Саске смотрит. Пожирает взглядом её лицо, искаженное предсмертной мукой, прекрасное в своей гротескности, – и его наполняет омерзительное, ни с чем не сравнимое ликование. На своем лице Саске впервые за долгие месяцы ощущает улыбку: жуткий оскал поломанного, ненормального человека, который уже не в состоянии остановиться. Боль и кровь – самое бесполезное, что можно взять от другого. Даже если их много. Даже если «другой» этот – Сакура. Боли и крови и правда много: густой и стойкий смрад пропитывает комнату насквозь, пол залит вишнёвым до самой стены, похож на окрашенное зеркало – ещё чуть-чуть, и купленного им отреза пленки не хватит. У Сакуры пылающий ромб Бьякуго на лбу и бегущие вниз по щекам узоры печати. Она умирает от его руки каждые полгода, и это уже не Цукуеми, как когда-то на войне. Потому что Саске давно понял: никакая, даже самая правдоподобная и детально прорисованная иллюзия больше не способна удовлетворить его жажду и принести очищающее облегчение его душе. Только реальность, выкрученная на излом, только настоящая, живая боль внутри невыдуманного мира и всё ещё дышащего тела. Только это может заставить его снова чувствовать. Хоть что-то. Он говорит себе, что не хочет этого. Не хочет, как не хочет убивать… но сталь в его руке продолжает двигаться сама собой, обретая волю, ловя горячие скачущие блики, вырезая из Сакуры все новые звуки – словно у него в ладони не оружие, а чертов смычок. Это больше, чем одержимость. Больше, чем желание бесцельно навредить другому, больше, чем ненависть, даже больше, чем он сам. И он не в силах это контролировать. Будь его душевный дефект слабее, Саске ограничился бы самой малостью: запустил бы жесткую руку Сакуре в волосы, грубо и безжалостно потянул бы, заставив её вскинуть побелевшее зареванное лицо, – и толкнулся бы членом ей в рот. Он бы с радостью наблюдал, как та из последних сил вертит головой, пытаясь избежать проникновения, как перемазываются в крови и выступившем предъякуляте её щеки. Слушал бы её жалобные, отчаянные всхлипы, которые на самом деле только сильнее распаляют и заводят. А потом – заставил бы её замолчать и с хрипом подавиться членом, вбившимся глубоко в её горло. Только вот всё это было между ними год назад, и уже не интересно. Проклятье Саске в том, что ему всегда нужно что-то новое, всегда нужно больше. Каждый раз нужно ещё и ещё, сильнее, ярче, запретнее – как будто у него за ребрами разверзлась ненасытная сосущая бездна… И они оба сейчас где-то на её краю, в шаге от того, чтобы исчезнуть. У Сакуры всё тело в крови и черной глянцевой оплётке печати. У Сакуры огромные глаза, полные слёзной влаги, тонущие в страдании. Эти глаза умоляют его остановиться и просят продолжать пытку до бесконечности. Эти глаза смотрят внутрь него и видят его уродливую суть. Не смотри на меня так. Ты ничего не знаешь обо мне. Ты… Сознание подтапливает темнота, перед взглядом начинает мерцать – мир смешивается, дробится на осколки, и слепая первобытная злость вскипает внутри Саске, растравляя его душу. То немногое, что от нее осталось. Возбуждение переходит грань, из-за него пересыхает во рту и пальцы дрожат – знакомо и противно. Саске судорожно выдергивает клинок из открытой раны, отводит руку в коротком замахе и испытывает ненормально острое, близкое к оргазмическому удовольствие, когда вгоняет лезвие Сакуре в глотку. И еще раз, и еще – в плечо, в грудь, под ключицу – начиняет её сталью, пока её шея и всё, что ниже, не превратится в месиво, пока не начнут лететь тяжелые брызги с кусками плоти, пока алый пенистый ручей не вырвется наружу. Металлический вопль катаны вспарывает тишину, и пространство вокруг резко сжимается до тесноты каморки – даже вдохнуть сложно. Слишком хорошо. Кровь – плохая смазка. Но крови много. Саске сжимает член перепачканными пальцами, несколько раз с силой ведёт вверх и вниз, по скользкому, и не успевает сдержать задыхающийся стон. Его глаза закатываются, его тело содрогается, а по венам бежит огонь, сметая все мысли. На долгое время он бог. Он бессмертен. Он проник в саму суть этой гребаной жизни, он отомщен и он воскрес, омытый зыбким рассветным теплом, согретый первыми лучами, очищенный от всех своих грехов сразу и получивший ещё один шанс. Ещё один, последний шанс… Несколько мгновений эйфории – и беспощадная реальность вгоняет ему в позвоночник ледяной стержень. Сперма, толчками сброшенная вниз, растворяется в чужой крови. Привидевшееся секунду назад солнце тлеет в кольце лампы, разрывающей мрак, – такое же мертвое, как он сам. Такое же пустое и ненастоящее. Саске моргает от контрастного света и всматривается сквозь пятна, застелившие его взгляд: Сакура стоит коленями на темно-вишнёвом зеркале, её грудь разворочена в мясо, а руки больше не спрятаны за спиной – сцеплены в белеющий молитвенный замок прямо над лезвием, упирающимся ей в гортань. Реальность снова подводит его: она размывается в грязь, сминая бумажные стены комнаты, разбивая дерево рам в щепки. Сквозь шелест и грохот обломков Саске слышит эхо далекого, полузабытого голоса внутри своей головы – в этом голосе звенит чье-то погибшее детство, этот голос полон горечи и слёз утраты; этот голос зовёт его по имени и срывается на крик, умоляя не уходить. «Останься! Ради тебя я все сделаю! Я помогу тебе отомстить, только возьми меня с собой, только не уходи!» Останься! Останься со мной!.. Любой ценой. Саске распахивает глаза, как если бы очнулся от худшего ночного кошмара. Пытается взять под контроль сбитое дыхание и унять мерзкую дрожь в теле, но вместо этого чувствует, как по его щекам стекает тёплая влага. Всего лишь кровь Сакуры, думает он. Хочет так думать. Кусанаги выскальзывает из его ладони и ложится на пол с глухим плеском. Комната целехонька. А вот Сакура – нет. Шипение наполняет пространство, словно шепот тысячи змей, когда она собирает себя заново силой дзюцу, высвобождая невероятное количество чакры из резерва: волокна новой плоти наращиваются поверх оголившихся местами ребер, искромсанные мышцы сплетаются, брешь в грудной клетке медленно затягивается слоем свежей гладкой кожи. Ни одного шрама, ни единого изъяна. Идеальный контроль над собственным телом и чакрой. Чистая сила без примесей. Неуязвимость. Совершенство. Будто зачарованный, Саске кладет руку на её трепещущее сердце, и это упрямое, неугасаемое биение крови под ладонью на миг вызывает в нем болезненный восторг. – Саске-кун, – губы Сакуры раскрываются, но её голос все ещё доносится, как из-под густого снега. – Я… Саске запоздало одергивает руку и сжимает её в ноющий кулак. Если бы ему было нужно её сердце, он взял бы его раньше: раздвинул бы скользкими пальцами края сквозной раны и достал бы его из шелковой, влажной глубины еще живого нутра. Но оно ему не нужно. Только боль. – Руки, – произносит он сквозь тугой смерзшийся ком в горле, не глядя Сакуре в глаза. Голос непослушный, сиплый, а лицу всё ещё мокро – и волосы к вискам липнут. Гадко. Пока Саске распутывает крепкий узел на её запястьях, он молча пялится на тень в выемке между её позвонков и, кажется, даже не моргает. Веревки полностью отсырели и стали цветными, а под ними прячутся светлые полоски нетронутой кожи. На белой, усыпанной мурашками спине – семь отметин в подсыхающих кровоподтеках: здесь его удары проходили насквозь. Много. В прошлый раз было не так. Думать об этом не хочется. Вообще ничего не хочется. Он выпит до дна, опустошен, ни на что больше не способен, и Сакура этим пользуется. Как всегда. – Иди ко мне, Саске-кун, – зовет она осторожно, очень тихо, но её протянутые, обращенные к нему руки похожи на распахнутую пасть, которая хочет его сожрать. Она придвигается на коленях, без спроса наклоняет его голову к своему плечу, влажно выдыхает за ухом. От её объятий жарко, и странно, и невыносимо. От мягкого тепла её груди, прижатой к его груди, от щекотного прикосновения её волос к коже немеет всё лицо, и вверх, к затылку поднимается жаркая удушающая волна. Секунда – и Саске отталкивает её от себя коротким разрядом молнии. Воздух между ними разрезает бледно-голубая искристая вспышка, лампа в углу не выдерживает перепада напряжения и, мигнув, оставляет их обоих в тяжелых плотных сумерках. – Отстань от меня, не трогай! – выпаливает Саске, задыхаясь от ярости, пока биение крови в висках делает ему больно. – Не смей меня трогать! Пожалуйста, не приходи сюда больше. Я не хочу, чтобы ты приходила. Пожалуйста, не оставляй меня одного. Здесь, в этой темноте. Мысли смешиваются в его голове и отскакивают друг от друга, словно магниты с одинаковыми полюсами. Их слишком много, от них паршиво до ужаса, но вслух Саске не произносит ни слова – утирает лицо ладонью, сжимает переносицу пальцами, пытаясь успокоиться. Пространство вокруг стягивает звенящая пауза: в этой тишине слышно, как тикают часы в соседней комнате, как снаружи, в саду, шастает уличный кот. Сакура замирает напротив него в растерянности, с перемазанными тонкими руками, зависшими в воздухе, с печально-нежной улыбкой на уязвлено дрожащих губах. И смотрит на него по-прежнему, как десять лет назад: своими блестящими водянистыми глазами, в которых прячется боль. Чертова Сакура. Она претендует на то, чтобы понять его, но не может разобраться даже в самой себе. Наивная, никчемная дура, которая никак не возьмет в толк, что её чувство никогда не получит взаимности. Что он не тот, кто ей нужен. Что она не нужна ему. Даже если она единственный человек, который видел черноту и грязь его души. Он ненавидит её за это. Наверное. Пожалуй, он даже рад бы и впрямь её убить. Однажды он так и сделает: выдернет последний вздох из её горла вместе со скользнувшим наружу лезвием и навсегда заберет его себе. Спрячет внутри, в тайнике – среди прочих своих слабостей и секретов, давно забытых, похороненных под слоем остывшего пепла. У него нет и не может быть слабостей. Ему никто не нужен, он сам по себе. Он целен. Однажды он перейдет грань, потеряется в своем безумии и уже не сможет остановиться. Потому что всегда нужно больше. Одно он знает точно: Сакура еще вернётся. Сакура всегда возвращается и будет возвращаться. До тех пор, пока он её ждёт.