золотая цепочка.

у ханмы длинные пальцы. когда он растягивает, то временами кажется, что этими самыми ебучими пальцами до души достанет, вытянет её, встряхнет и вывернет наизнанку. шуджи растягивает всегда медленно, со вкусом, и то ли это отвратно ощущающаяся горечью забота, то ли очередной фетиш, с первой попытки едва ли угадаешь. да и со второй, третьей и всех последующих — тоже. кисаки не хочет думать, он насаживается на эти самые пальцы с хриплыми стонами, откидывает голову назад и сжимается очень-очень, когда внутри все влажно хлюпает, зудит и немного щиплет у самого сфинктера. это совсем не больно, только томительно-щекочуще внутри, до дискомфорта мало и так необычно. ханма тратит много времени на подготовку, не жалеет нервов, смазки и самого себя — стонет кисаки красиво, громко, совершенно нагло и чертовски возбуждающе, — чтобы потом оторваться на полную. после пальцев внутри остаётся противная пустота, растянутые мышцы стремятся сжаться, но только пульсируют в воздухе. тетта ерзает. просяще смотрит своими невозможными лисьими глазами, щурит их и губы тянет в полудрожащей ухмылке. дразнит. когда пустота эта заполняется членом, усмешка из всего чужого образа стирается бесследно, будто не было никогда ни полного издёвки взора, ни холодных пальцев тонких на крепкой ладони. и почти кричит, одной прелюдией доведенный до исступления, теперь отказывается сдерживаться напрочь, сжимается хаотично, пытается двигаться тоже и прогибается до болезненно-идеальной дуги спины, лопатки острыми крыльями вместе сводя. весь натянутый как струна, частично одетый и совершенно нецелованный. ласки остаются на «потом», сейчас только безумие, пошлость — приторно-сладкая патока — и жёсткие сухие руки на поджарых боках. левая рука ложится куда-то на перекрестье шеи и плеч, давит сильнее, заставляя полностью лечь грудью на постель, притереться сосками о грубую ткань одеяла через неплотную водолазку. цепочка сверкает в тусклом свете и отдаётся тихим перезвоном. пальцы цепляются за неё, накручивают и тянут. тетту душит это до хрипа. крупные звенья в шею впиваются, трут выше ворота до алых полос, мешают дышать. кисаки больно, он прикрывает глаза и хочет что-то раздражённо прорычать, но особо сильный до (не меньшей) боли толчок выбивает остаток воздуха из лёгких. и грудь ходит вверх-вниз бесполезно и пусто, беспорядочно. кисаки чувствует, что ещё немного, и от переизбытка чувств вырубится нахуй. под ребрами тянет, поперёк горла ком из невысказанного неодобрения и собственной вязкой слюны. кисаки пытается дышать, он втягивает воздух шумно и весь разом, но давится им же и начинает кашлять хрипло, надсадно. цепочка давления не ослабляет. шуджи знает меру, знает предел, теряется в ощущениях сам и шепчет какую-то абсолютно развратную дрянь, не заботясь даже о том, слышат ли его, пока у самого в ушах кровь стучит, шумит и давит. легче дышать становится резко, ровно в тот момент, когда кисаки кончает с криком на минусах, падает бессильно на постель, в сперме пачкая черную одежду, и не принимается растирать горло и пытаться наконец перевести дыхание. ханма кончает тоже, он себя доводит до оргазма самостояльно, оперевшись второй рукой прямо о спину кисаки. давит больно, приятно и тепло. — это было… — голос кисаки звучит хрипло и почти убито, прерывается шумными свистящими выдохами. — ужасно? и теперь ты ни за что и никогда не подпустишь меня к себе? — подположение в ответ звучит насмешливое, разбавленное тихой одышкой. — это было ужасно. меня крестом по подбородку пиздануло. шуджи недоумевающе таращится и только после этого, и правда, замечает на чужом подбородке плоский алый след. смеяться начинает громко, заразительно так, что кисаки самого на улыбку пробивает. — но вроде не сильно. — «но вроде» в следующий раз проворачивай цепочку так, чтоб подвеской к тебе было.