Он рисует её

В портовом районе пахнет сыростью, гнилью и дымом — чёрным угольным дымом от пароходов, которые стоят в порту. Патрик не любит этот запах — но, к сожалению, он ещё слишком далек от того, чтобы продавать свои творения где-то в другом месте, а в порту их хотя бы берут, все его маленькие пейзажи, натюрморты, пошлых жирных русалок — о, пошлые жирные русалки среди заезжих моряков расходятся особенно хорошо, сегодня он продал четырёх. На улице уже темнеет, когда он наконец собирает остатки в папку, засовывает папку под пиджак и идёт домой. Дома холодно и пусто — и только записка от хозяйки, извещающая, что, если до завтра он не отдаст за комнату деньги — может сразу съезжать на улицу. На улице Патрик уже жил, это явно не то, к чему он хочет возвращаться, но денег — даже с четырьмя сегодняшними русалками — не хватает. Выход, конечно, есть, и Патрик его знает, но, чёрт возьми, как же ему надоело быть в долгу у всех вокруг. Но ещё больше ему надоело когда-то жить на улице без гроша в кармане — и он одёргивает пиджак, заматывает поплотней шарф на шее и выходит из дома. Дорогу до дома Фрэнка он давно знает наизусть. Фрэнк не видит проблемы. Патрик вздыхает — Фрэнк не видит проблем ни в чём, что как-то связано с деньгами, и, стоит Патрику заикнуться о хозяйке, и о комнате, и об улице, как Фрэнк уже лезет в карман пиджака. — Тебе подойдёт чек? — спрашивает он весело. Патрик улыбается про себя: «тебе», не «ей», Фрэнк упорно делает вид, что не оплачивает счета Патрика зачем-то, а платит ему... за что, интересно, на этот раз? — Помнишь тот пейзаж? — спрашивает Фрэнк через секунду, поставив убористую подпись в чеке. — С рассветом на море? Патрик, подумав, кивает: он помнит. Конечно, на рассвет на море картина похожа очень отдалённо, это не море, — он был на море однажды, он помнит, какое оно чистое, и огромное, и волшебное, — это грязный задымлённый порт, и там корабли загораживают солнце, и непонятно, где именно Фрэнк увидел там рассвет, но, если ему хочется называть это рассветом, пожалуйста, — и Патрик с радостью принесёт ему эту картину, которую за полгода не захотел купить никто из тех, кто её видел. Хотя бы потому, что ему очень хочется верить в то, что Фрэнк даёт ему деньги не просто так — Патрик ненавидит быть в долгу. Патрик, пожалуй, любит Фрэнка. Не в том смысле, в котором порой любят друг друга мужчины, а как брата — старшего, куда более умного и удачливого брата, который всегда придёт на помощь, если позвать, и выручит деньгами, и советом, и просто скажет что-то вроде: «Заходи сегодня в гости, хочу опробовать новый рецепт, но сам боюсь это пробовать, вдруг отравлюсь», — как раз в тот момент, когда Патрик будет лежать дома со сведённым от голода животом, потому что зимой в порту совсем мало кораблей, и некому покупать пошлых русалок. Патрик не знает, правда, зачем самому Фрэнку эта дружба — он же богат, и он вхож в светское общество, и у него в доме то и дело проходят званые вечера и обеды, и куча-куча-куча людей всегда кружится вокруг него, и он может дружить с любым из них. Зачем ему нищий художник? — Затем, что ты не воткнёшь мне нож в спину, когда я повернусь, — отвечает на это Фрэнк. — Затем, что я верю тебе как себе. Наверное, именно поэтому однажды Фрэнк приглашает его к себе, чтобы познакомить с… кто она ему? — Это Лотта, Патрик. Лотта, это Патрик, мой друг. Лотта — красивая смуглая девчонка с растрёпанными кудрями, едва старше него, в тёмно-красном платье с юбкой, которая не касается пола, такие обычно носят проститутки в портовом квартале — улыбается: — Привет, Патрик. Ты ведь продаёшь картину в порту, так? Я тебя видела. Патрик очень хочет спросить, что она делала в порту, когда видела его, но ответ напрашивается сам собой — и Патрик очень хочет спросить, что, в таком случае, она делает в доме Фрэнка, но Фрэнк смотрит на неё с нежностью и любовью во взгляде, и вопрос вдруг кажется Патрику крайне ненужным. Все и так ясно. Правда, теперь Патрику очень хочется спросить, как такое вообще возможно. Он уходит из дома Фрэнка за полночь — потому что Фрэнк говорит, и говорит, и говорит, и невежливо было бы уйти, отказавшись слушать. Хотя, будь его воля, он бы сбежал оттуда, едва увидев Лотту — потому что до встречи с ней в жизни Патрика не было человека, которого он ненавидел бы настолько сильно. — Она не пара тебе, Фрэнк, — умоляет Патрик. Он очень, очень, очень хочет, чтобы Фрэнк одумался, какая любовь может быть к той, которая каждый вечер выходит на улицы портового квартала? А ведь она же выходит, иначе бы Патрик не видел её там каждое утро, приходя на обычное место с картинами. Она выходит, и она знает, что Патрик придёт, и каждое утро проходит мимо него и кидает на него взгляды, полные ненависти ничуть не меньше, чем те, которые он кидает на неё в ответ. — Я люблю её, — отрезает Фрэнк. Отрезает твёрдо и не принимая возражений, и Патрик слышит в его голосе такое явное «Если ты не принимаешь её, ты можешь идти». И Патрик уходит. Хотя он очень, очень, очень не хочет уходить. Просто больше ему нечего делать в этом доме — ему нет больше места здесь. Так, наверное, рушатся идеалы — у Патрика никогда ещё не рушились идеалы, и он не понимает, что за грохот он слышит, когда выходит из дома Фрэнка. Выходит и видит поднимающуюся по ступеням Лотту. На ней сегодня платье из серой ткани, и ужасно узко затянут корсет, так, что Патрик не понимает, как в этом вообще можно дышать, и волосы — непослушные кудри — подняты шпильками вверх, открывая шею. Красивую шею, думает Патрик, глядя Лотте в спину. Если бы он не знал, кто эта девушка, он бы хотел её нарисовать. Но он, к сожалению, знает. А потом, кроме грохота рушащихся идеалов, он слышит ещё и гул на главной площади. И видит плывущие по воздуху — ниже и ниже, больше и больше — военные дирижабли. И это может значить только одно. Патрик честно не может представить себе, кто, какой идиот, какой сумасшедший герой или рыцарь может согласиться поехать на Юг — туда, откуда они прилетели, туда, где идёт война, где прорываются резервации, где каждый день умирает столько народу. Но представлять и не нужно: он видит, как сначала, не спрашивая, без разбору, под военные флаги сгоняют преступников из тюрем. А потом собирают бездомных и нищих, польстившихся на приличное — на деле крохотное, но для них, наверное, очень большое — солдатское жалованье. А потом — и тут он сглатывает — под флаги абсолютно добровольно встают те, кому, по идее, совсем ничего не угрожало: сыны первых семей. Они не похожи на сброд, на них новенькая, с иголочки, форма, и у них в руках оружие, и, скорее всего, они пойдут не в первых рядах, а только после того, как пушечное мясо навалом задавит первую линию врага, но они идут. И Патрик ужасно хочет броситься к дому Фрэнка, проверить, не уходит ли он, потому что Фрэнк как раз герой и рыцарь, и Патрик боится, что он согласится, и что он возьмет в руки оружие, и… он уходит с площади домой. Потому что там не на что больше смотреть. Тем более, если сквозь слезы так плохо видно. А потом за дверью раздается тихий стук. Это точно не хозяйка, думает Патрик — та бы скорее разнесла дверь ударами. — Открыто, — говорит он и не думает встать с кровати, пока дверь открывается. Но, как только он видит, кто стоит на пороге, он подскакивает против воли. Фрэнк мнётся, стоя на пороге его комнаты — неуверенно, смущенно. Патрик непонимающе смотрит на него: — Фрэнк, что... что-то случилось? — Я хотел попросить тебя кое о чём, — тихо произносит Фрэнк, и Патрику приходится подойти ближе, чтобы расслышать, что именно. — Нарисуй мне её. Лучше бы он не слышал, конечно. Потому что это не пришло бы ему в голову в самый чёрный день, на костре, под угрозой расстрела. Потому что ни за что в жизни он не станет рисовать Лотту Гилмор, чёртову проститутку из портового квартала. Но потом Фрэнк говорит ещё: — Я уеду через две недели. Пожалуйста. Нарисуй. И Патрик отказывается верить в то, что слышит. — На… на Юг? — На Юг, — кивает Фрэнк, и Патрик практически слышит, как его собственное сердце падает вниз, как шлёпается с влажным звуком на деревянный пол и катится, катится под откос, собирая по пути пыль и занозы. — В Кристоф, там сейчас бои, их нельзя проиграть. Патрику хочется зарыдать. Патрику хочется броситься Фрэнку на шею и умолять остаться. Патрику хочется закричать «Нет!», запереть дверь, сделать всё, чтобы Фрэнк никуда не ушёл. Но он только опускает руки и судорожно кивает: — Я нарисую. Только можно я приду за этим к тебе? Здесь нет света. А ещё здесь никто не хочет, чтобы она переступала порог, думает Патрик, но не говорит этого вслух — Фрэнку наверняка тяжело и без этого. Но Фрэнк понимает и так. И улыбается — полугорько, полумягко, будто жалеет его: — Конечно. Завтра, ладно? Патрик кивает. Фрэнк выходит из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Патрик падает на кровать, зарывается в подушку лицом и мечтает никогда, никогда, никогда больше не подниматься. Утром, едва всходит солнце, он собирает краски и выходит из дома: по мере того, как он покидает свой квартал и входит в квартал Фрэнка, солнце поднимается выше, улицы становятся тише, и воздух пропитывается отчаянным запахом морской соли и зелёного плюща. Он смотрит вокруг, впитывая эту красоту, как губка, упиваясь ею, захлебываясь от восторга. И не может заставить себя поверить, что сейчас ему придётся рисовать не это всё, а Лотту Гилмор. Но, стоит ему войти в дом, как он видит её — и горькая действительность накрывает его с головой. Лотта сидит на узком высоком стуле в гостиной. Её кудрявые волосы едва убраны шпильками и рассыпаются по голым плечам. Её синее платье выглядит так, будто она только оделась — и не успела даже его пригладить. Она будто ждала его — и специально сделала все это, она же знает, что именно он ненавидит в ней, и выставляет это напоказ, любуйся, Патрик, запоминай, выжигай у себя на веках так, чтобы не оттереть, не отскоблить потом вечность. Патрик отрывает от неё взгляд и старательно смотрит мимо. — Где Фрэнк? — спрашивает он. — Ушёл. Ещё до рассвета. Сказал мне, что ты придёшь утром и попросил подождать. Знает же, что я не выношу тебя, и всё равно просит, зачем только... — Он попросил, чтобы я нарисовал тебя, — обрывает Патрик её болтовню. И Лотта вдруг замолкает. — Попросил... что? — Спрашивает она через минуту — полную тяжелой, удушающей тишины. — Он не сказал тебе? Патрик не верит своим ушам. И своим глазам — потому что Лотта качает головой и смотрит на него испуганным, растерянным взглядом. — Он же не уезжает на Юг, верно? Скажи мне, что он не уезжает на Юг... — Он не уезжает, — говорит Патрик. — А ты врёшь, — утверждает Лотта. И он говорит: — Вру. Он не останавливает её, пока она плачет, не пытается успокоить, но, если честно, он отчаянно жалеет её — потому что как бы он её ни ненавидел, по сути своей она всего лишь девчонка, едва ли старше него, которая никогда в жизни не видела ни смерти, ни утраты, и вдруг в один миг подошла к этому так близко, почти коснулась. Он просто смотрит, глядя, как она вытирает слёзы подолом мятого синего платья, и только говорит, когда она, наконец, успокаивается: — Он попросил, чтобы я нарисовал тебя. И она кивает: — Конечно. Что я должна сделать? Она распускает корсет — одним движением, просто тянет за шнур, и платье, шурша, стекает с неё, падает на пол красивыми складками, оставляя её в одной только белой сорочке. Она перешагивает через платье и садится к окну. Патрик расставляет мольберт неподалеку. — Пожалуйста, не ненавидь меня хотя бы сейчас, — вдруг тихо просит она. Патрик достает из сумки кисти. — Хорошо, — говорит он. — Повернись чуть правее и улыбнись. — Если бы я могла. — Я не смогу нарисовать улыбку, если её не будет. Ради Фрэнка. — Ради Фрэнка, — вздыхает она. И улыбается. Не нагло, ярко, жарко, как она улыбалась обычно, как завлекала, будто на пламя, дразнила и отталкивала одной и той же улыбкой, а мягко, едва-едва, почти незаметно, улыбка будто расцветает на её губах, и Патрик вдруг видит совсем другую девушку — совсем не похожую на проститутку из портового квартала — и ловит её улыбку самым кончиком кисти. — Я не могу больше, — говорит Лотта через какое-то время. — Ничего, я уже поймал главное, — отвечает он, отложив кисть. — Я закончу позже. Он заканчивает дома— и впервые ему кажется, что в комнате становится светло. От солнечных бликов в её волосах, от лучащихся карих глаз, от робкой, нежной улыбки. Он приносит портрет — совсем небольшой, такой, чтобы можно было положить в карман и взять с собой — уже утром. — Спасибо, — говорит Фрэнк и протягивает деньги. — Я не возьму, — качает головой Патрик, но Фрэнк продолжает держать их. — Это не за портрет. Это потому, что я скоро уеду, а тебе нужно будет платить за комнату. Я не хочу, чтобы эта дрянь вышвырнула тебя. Патрик смеётся — потому что Фрэнк смеётся тоже — и берёт протянутые ему бумажки, не считая, слепо засовывая их в карман. — Спасибо, — кивает он. А потом Фрэнк уезжает. Поднимается по лестнице в дирижабль и улетает, и Патрик только смотрит на то, как Лотта кидается за ним вслед. — Фрэнк! — кричит она, но Фрэнк не оборачивается, и Патрик готов поставить что угодно, что он хотел бы, чтобы она не приходила, чтобы было чуточку легче. Патрик и сам бросился бы за ним, умоляя не улетать, если бы Фрэнк не взял с него слово этого не делать. А потом исчезает свет. А потом приходит лето, и в воздухе пахнет гарью и гнилью ещё сильней, чем пахло весной, и Патрик выходит в порт совсем рано, пока ничего этого ещё нет, и устраивается у самой воды, потому что там пахнет водой и железом. Он видит Лотту каждое утро — как она идёт вдоль причала, и как подходит к морякам, и как уходит вместе с ними. И он рисует её — простым карандашом на обрывках бумаги. Он рисует её акварелью на плотных листах. Он рисует её маслом на холсте. Он рисует её мелом на камне, солнцем на дереве, запахами на воздухе, рисует весёлую, грустную, уставшую поутру и такую яркую вечером, рисует, рисует, рисует... А однажды она подходит к нему сама и говорит: — Нарисуй меня. И он укрывает её ворохом того, что уже нарисовал. И она говорит: — Нарисуй ещё. И он рисует ещё и засыпает её снова. И она говорит: — Ты знаешь, что Фрэнк погиб? Две недели назад, в Кристофе, я узнала сегодня утром. И он не верит, бросая все, бросаясь к дому Фрэнка — но на доме, в окне второго этажа, он видит чёрный флаг — знак того, что в этом доме теперь скорбят, а не надеются. И он рисует Лотту в чёрном платье, закрытом на все пуговицы, с одиноким цветком в руках, рисует долго и усердно. — Сколько ты хочешь за это? — спрашивает она, когда видит. — Я просто хочу рисовать тебя вечность, — говорит Патрик. Он рисует её поцелуями по смуглой коже — и думает, что ничего прекрасней это не нарисует уже никогда.