Н.к.м.и.о.в.м. Лигул

«Он — Наполеон преступного мира, Уотсон. Он — организатор половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы.» (А. Конан-Дойль «Последнее дело Холмса») Лигул любит работать из тени, как кукольник, дергая скрытые нити. Сделай паука царём и посади его на трон, ему станет неуютно на свету. Он попытается заползти под трон, чтобы оттуда тянуть свои паутинки. («Огненные Врата»)

Начальник Канцелярии Мрака. Исполняющий Обязанность Владыки Мрака. Не владыка. — Я вполне доволен той небольшой ролью, которая мне отведена, — говорит Лигул и не лжёт. Лигул не видит смысла пытаться стать настоящим владыкой. Зачем? Властителей убивают враги, стремятся подсидеть преемники и постоянно обманывают слуги. Гораздо выгоднее сидеть на ступеньках трона, нежели на самом троне, обладать реальной властью, а не символической. Неторопливо плести свою сеть интриг, дёргать за нужные ниточки, стравливать между собой стражей, чужими руками убирать неугодных. Лигул признаёт: да, он не рубака. Он не похож на Кводнона в юности, не умеет увлекать вдохновенным словом, не обманывается сам, обманывая других, у него нет отточенного как клинок сарказма и снисходительной уверенности сильного. Он не похож и на Кводнона зрелого, жестокого, бесстрашного, внушавшего ужас подчинённым одним взглядом. Лигул не воин, как Арей, Хоорс или Бельвиазер, он не участвует в дуэлях и битвах, не жалует полуночных ведьм. Но если у него нет силы, ловкости, красоты, отваги или харизмы, у него есть то, что намного важнее: ум. Лигул понимает: одной цепочки Кводноновского дарха мало, чтобы удержаться во власти. Устранение Спуриуса было лишь первым шагом. Следующими становятся подавление мятежей, улаживание ведьминского вопроса, аресты и ссылки, запрет дуэлей, построение делопроизводства, строгая учётность эйдосов. То, что другие презрительно именуют подковерной вознёй, для Лигула — партия в шахматы. Пока большинство стражей думает на шаг вперёд, Арей — на два-три, Лигул просчитывает всю партию целиком. И к рождению будущего Наследника Лигул начинает готовиться задолго до того, как в ночь на тринадцатое апреля диск Луны затмевает солнечное светило. Превратить когда-то подобранный меч Древнира в меч тьмы оказывается на удивление легко — незаметно унести его и спрятать было намного сложнее. Щека Лигула с похожей на насосавшегося паука бородавкой чуть дёргается, когда он не без колебаний выбирает Буслаеву наставника. Да, Арей небезопасен, да, он порой непредсказуем, да, он позволяет себе слишком многое для стража Мрака, но именно это и делает его незаменимым. Лигул не испытывает относительно себя никаких иллюзий: клерк, закапанный чернильной кровью — не слишком привлекательная фигура. Но Арей — благородный, сложный, не лишённый своеобразного кодекса чести, презирающий разом и свет и мрак и как будто идущий собственным путём — непременно привяжет Мефодия к себе и Мраку. Этакий бунтарь, пират и романтик, разбойник с большой дороги, сам решающий, кого отпустить, а кому перерезать горло. Такие, как Арей, нужны Мраку. Нужны Лигулу. В записной книжке Лигула — пухлой, с обложкой из человеческой кожи и серебряными застёжками — постоянно появляются новые записи, схемы, знаки, подчёркивания и перечёркивания. Если в Эдеме у Лигула был каллиграфический почерк, каждая красная строка была произведением искусства, а завитушки, переходы и рисованные элементы потом пытались (но так и не смогли) повторить многие стражи, то сейчас Лигул пишет совсем иначе: быстро, кратко, сухо. Почерк решительный, быстрый, с нажимом, буквы острые, с сильным наклоном, концы строчек «уползают» вниз. карты! Т-ил! (беренарий???) сбл т.ук => яраат Со своей книжкой Лигул не расстаётся никогда, пусть на неё и наложены десятки заклинаний: так вернее. Слишком много секретов, опасных задумок и гениальных планов в ней таятся. Впрочем, самые компрометирующие факты Лигул обычно шифрует, либо же сокращает настолько, что никто (кроме него) и не поймёт. Лигул же понимает. Сыграть с Буслаевым в карты на эйдос. Отравить Троила через завербованного Беренария. Передать саблю тигриного укуса Яраату. Выполненные планы Лигул аккуратно зачёркивает. Перелистывает сероватые страницы, чуть послюнив пальцы, что-то приписывает, исправляет. Иной страж Мрака (или любой златокрылый) отдал бы немало, чтобы заглянуть на центральный разворот — самый грязный, полный помарок, с втиснутыми между строчек пояснениями. Насл.мрк . 1. Буслаев. минусы: упрям (усилить глупостью!), влияние Даф (прививка от добра???), не терпит подлости (меч!), не жесток (эгоизм; циничн-ь; никому никого не жалко; никто никому ничего не должен). 2. Девчонка. Позволять всё! 3. Шилов — Большая Пуст. Напом. о лопух.мире (комисс? Сукк? Прблтаются. Журналы?) Если Буслаев и девчонка не справ, то Шилов. (Меч Кв?) Лигул знает: если Кводнону и суждено возродиться, то это произойдёт только при его участии. Владыка должен быть ему обязан, каким бы образом тот не пришёл к власти. А значит, можно передать мак светлой девчонке. Можно подготовить нескольких наследников. Можно готовить возвращение Кводнона. Лигул не забывает и про Камень Пути. Опытный волхв Мировуд и мальчишка-некромаг — небо и земля. Но щенок оказывается неожиданно кусачим. Ровно как и девица, новая одиночка, не внушает оптимизма. Выход? Стравить Буслаева с некромагом. Не получилось? Стравить Буслаева с валькирией. Лигул откладывает перо. Послать оскорбительный вызов девчонке от имени Мефодия — дело пары минут. Горбун разминает пальцы, неодобрительно осматривает мозоли от бесконечной писанины. Когда-то в Эдеме он, вставая из-за стола, непременно потягивался, распрямлял затёкшую спину, до хруста расправлял плечи. Сейчас он этого сделать не может: мешает горб. Летать Лигул никогда на любил. И не понимал, почему многие — Арей, Кводнон, Азгуд, Вильгельм — так страдали из-за потери крыльев. Но ещё больше он не понимал той боли, которой сопровождалась эта утрата. Вильгельма трясло в лихорадке, Арей отсёк крылья мечом, Азгуд едва не погиб в драконьем пламени. «Это несправедливо! — с возмущением думал тогда Лигул. — Крылья отобрали, так ещё и мучают?! За что?! А мне что, тоже из-за этих проклятых крыльев страдать?!» И у него потеря крыльев действительно прошла без боли. Потому что ненавистные крылья, от которых он мечтал избавиться, не отпали. А ссохлись, сжались, превратились в горб и остались навечно с ним, как живое напоминание о том, кем он был когда-то. И тем сильнее сделалась его ненависть к Свету. К Светлым. До поры до времени крылатая девчонка, прибившаяся к Арею и Буслаеву, Лигула не тревожит. Ему, в принципе, всё равно, шпионка она или нет. В любом случае, Лигул уверен: пребывание в резиденции Даф временное и закончится, как только она поможет Буслаеву пройти мозаичный лабиринт. То, что он ошибся, Лигул понимает очень скоро. Стражам (как Мрака, так и Света) прекрасно известно: нет ничего более постоянного, чем временное. Похоже, что на Дмитровке девчонка задержится надолго. Лигул только качает головой на очередные нелепые заявления Арея, что наличие второй ученицы даст Буслаеву мотивацию к учёбе. Особенно когда в резиденции появляется тройка новых учеников, и фактор Даф с точки зрения конкуренции можно признать бесполезным. Лигул знает: Даф необходимо устранить. Пока Буслаев и Арей не привязались к ней слишком сильно. Если ещё не поздно. Лигул недовольно кривит тонкие губы. Не так много его врагов расхаживают на свободе: кого-то Лигул удаляет в ссылки, как Арея, кому-то даёт самые ответственные (читай: почти безнадёжные) задания, а кого-то просто однажды находят мёртвым. Тот, кто перешёл дорогу Лигулу, долго не живёт, этот постулат нерушим, уж что-что, а механизм уничтожения врагов у Лигула налажен. Пока противником не становится глупая девчонка каких-то жалких тринадцати тысяч лет. Когда суккубы, в их неповторимой, пошлой и одновременно застенчивой, сладкой манере сообщают, что наследник начал встречаться с Даф, Лигул лишь ухмыляется: ему ли не знать, как ломаются самые чистые и правильные светлые на первородном грехе? Теперь девчонка не только беглая, но и падшая. Свет, осквернённый самой что ни на есть земной любовью, да ещё и к кому? — к будущему Повелителю Мрака. Изумительно. … казалось бы. Первую партию гнилых эйдосов ещё можно списать на стечение обстоятельств, но уже после второй квартальной отчётности Лигул понимает: беда. Эйдосы бессмертны; потухший, погасший, мумифицировавший, сгнивший — короче говоря, мёртвый эйдос — абсурд. И тем не менее: Эйдосы Начинают Гнить. Потому что связь Света с Мраком недопустима. И Лигул понимает: светлую нужно ликвидировать как можно скорее. Расшалившийся артефакт, Скелет Мистической Воблы, Лигулу как нельзя кстати. Прекрасный предлог, чтобы убить светлую: ничего личного, просто только обряд с сердцем светлого стража остановит метель. Лигул планирует операцию захвата девчонки до мелочей, в его плане не должно быть ни единого слабого места, провал недопустим. И единственное, что Лигул не может учесть, так это то, что на пути у него встанет Арей. Как всегда, непредсказуемый. Идущий против течения. Непокорный. Посмевший заступиться за девчонку. Что же, в своё время он за это поплатится. (Например, когда выпущенные Лигулом стражи из Нижнего Тартара начнут за ним охоту) А пока Лигулу остаётся только пожать плечами (и казнить неудачника Хакима с его отрядом). Всё равно он возьмёт своё. Только планы чуть-чуть изменит. Вывести Даф из игры без физического устранения (чтобы Арей и Буслаев не взбунтовались) — вот новая задача Лигула. Параллельно же он начинает готовить светлой замену. Буслаеву нужна другая спутница, под стать ему. Та, что не будет упрямо тащить к свету, наставлять на путь истинный и беречь его эйдос. Та, что скорее утянет его в тёмную бездну, заставит увязнуть в пороке и вместе с ним сможет сеять разрушение и гибель. Это должна быть натура страстная, безжалостная, властная, обольстительная в своей смертоносности. И такая кандидатура у Лигула есть. Ну а взрастить в неопытной девичьей душе огонь страсти — дело техники. Сначала нужно заставить Прасковью возненавидеть мальчишку. Предупредить, что она, несмотря на исключительный Дар, несмотря на бесконечную учёбу, несмотря на что бы то ни было, — всё равно будет лишь второй. Нужно, чтобы она начала думать о нём, чтобы его образ не шёл у неё из головы. На этом этапе можно подключать суккубов и сны. Затем следует заронить в её голову зерно гордыни и мстительности. Это она подчинит себе Буслаева! Это она сделает так, что он будет валяться у неё в ногах! Это она одержит сокрушительную победу над ним и его сердцем! Важно, чтобы девчонка начала о нём мечтать — пусть и убеждая себя, что это нужно лишь для того, чтобы его победить. Ну а дальше добавить немного… восхищения. И безумия. Можно в произвольном порядке. Пусть начнёт представлять его руки на своих плечах, пусть начнёт покрывать поцелуями его фото, пусть станет одержима его жизнью. Пусть влюбится в ею же придуманный образ. Это даже хорошо, что Прасковья и Буслаев не знакомы: гораздо больше простор мечтам и самообману. Когда Даф останется за бортом, её место при Буслаеве займёт Прасковья. Когда Даф останется за бортом. Теперь Лигул действует осторожнее. Через мавку напитывает Даф мраком, с помощью Тухломона нарушает её связь с флейтой. Помогает и то, что сама Даф уже не та, что прежде. Светлым стражам нельзя долго находиться в лопухоидном мире: слишком велик риск завязнуть, погрузиться в суету псевдоважных проблем, потерять себя в погоне за наслаждениями. Даф, конечно, этого не делает, но одного её пребывания в резиденции Мрака вместе с Ареем и Улитой достаточно, чтобы сделать её крылья малость грязнее. В каком-то смысле, — едко улыбается Лигул, — Даф сама виновата, что не смогла остаться светлым стражем. Он, Лигул, лишь помогает этому свершиться в нужный момент. Когда Буслаев не в силах помочь ей, ибо сам страдает от дарха. По скромному мнению Лигула, это одна из его самых удачных комбинаций. Окончательно привязать Мефодия к Мраку — раз. Лишить эйдоса настырную валькирию — два. Погубить Даф (при этом оставляя ей жизнь и не вызывая гнев Арея) — три. Ну и вывести на шахматную доску новую Королеву чёрных — четыре. Мальчишка обречён, — думает Лигул. И — невероятно! — снова ошибается. Буслаев срывается с крючка. Впервые за долгие годы Лигул испытывает полновесную ярость. Раньше он всегда оставался хладнокровным, со змеиной улыбочкой наблюдая, как один за другим исчезают его враги. Сейчас же он по-настоящему зол, чернильница с отборной донорской кровью летит в стену, очередной секретарь отправляется на плаху, ровно как и трое попавшихся на глаза канцеляристов. Убить!.. уничтожить!.. отомстить!.. — в бешенстве шепчет Лигул, и его белые пальцы сами собой начинают шевелиться, точно щупальца ядовитой медузы. Всё один к одному! Буслаев ушёл, за девчонку поручился Свет (всё-таки шпионка!), Спуриус снова пытается войти в игру! Рявкнув новому помощнику, что первый, кто отвлечёт его от дел, будет четвертован, Лигул погружается в свои записи, пытаясь найти способ взять реванш. И, разумеется, находит. Лишённая эйдоса ведьма. Ключ как к Арею, так и к Буслаеву, и к светлому Хранителю. И к Спуриусу. Лигул ухмыляется. Ничего ещё не кончено. Он отомстит. Длинные тонкие пальцы выуживают из колоды карты. Крестовая дама — разумеется, Улита. Пиковая — Прасковья. Вдогонку к ней и Ромасюсика — пиковую шестёрку. Теперь светлые. Бубновая дама — Даф, бубновый валет — Буслаев. Хранитель… ну, положим, бубновая десятка. А валькирия — червонная дама. Мальчишка-некромаг, разумеется, пиковый валет. Лигул аккуратно стыкует карты под нужным углом, выстраивая пирамидку. Внизу статисты, шестёрки, расходный материал, выше более важные карты. Есть только одна карта, которая всегда оказывается в стороне. И это — пиковый туз. Но карточные домики рассыпаются один за другим, когда Буслаев снова и снова выходит сухим из воды. Спуриус, Джанкой, Гопзий, Питер, Лестница… Лигул стискивает зубы от ярости, перо, которым он выводит очередной приказ, дрожит у него в руках, и буквы получаются кривыми, точно пьяными. Лигул гневно выдыхает — и перо ломается с каким-то пустым, сухим и тонким звуком. Дом номер тринадцать на Большой Дмитровке ломается намного громче. Лигул переворачивает страницу записной книжки. Нужно найти вторую часть карты быстрее светлых. Нужно стравить Буслаева с волчицей. Нужно, наконец, найти Арея. И обязательно нужно усилить контроль над Прасковьей, посмевшей спасти Буслаеву жизнь, подменив мечи. И, пусть карта Хаоса и ускользает из его рук, взамен Лигул приобретает нечто более ценное. Рычаг воздействия на Арея — того самого непоколебимого, непокорного, вечно-себе-на-уме Арея. И, что самое прелестное, Варвара не только ни о чём не догадывается, но и смеет с потрясающей наглостью дерзить мечнику! Теперь-то Лигул отыграется. А тут ещё и судьба подкидывает ему великолепный подарок в виде раны Даф. Если Мрак найдёт дриаду быстрее светлых и валькирий, то трижды клятая девчонка издохнет, и Буслаев станет беззащитным. А для этого только и нужно, что предатели в стане врага. Которые в награду за своё предательство… навсегда распрощаются с магией. Лигул никогда не упускает своего. Всё же Прасковья, несмотря на всё её взбрыкивания, у него на коротком поводке. А значит, силы Кводнона должны перейти от этой непутёвой, всех и вся предающей троицы к ней. Должны перейти — и переходят. И даже то, что волчица снова возвращается в человеческое состояние, волнует Лигула мало. Ведь он помнит: именно поцелуй с некромагом едва не погубил валькирию. А то, что случилось однажды, имеет все шансы повториться вновь. Сломать девчонку можно только через Багрова. Лигул довольно усмехается. Он даже любезно закрывает глаза на то, как Аида Плаховна пытается втайне от него выцыганить у мальчишки плащ Фулоны. Хотя потом, конечно же, попеняет ей, ласково упрекнёт: мол, зачем же вы так, Аида Плаховна, в чём нужда в такой самодеятельности? Помилуйте, разве же я не помог бы вам прогнуть строптивого мальчишку, причинившего нам столько бед? И делайте вы что угодно с этой фигуркой, хоть Арею отдавайте, хоть яросу на корм, хоть Зиге в игрушки, мне на это решительно всё равно! Главное, чтобы Багров согласился предать. А там либо он девчонку погубит, либо валькирии первые его на копья вздёрнут. Не пожалеют. И, в принципе, то, что щит и ножны Древнира попадают в руки Буслаева, — вполне разумная плата за возвращение одиночки на коляску. Всё равно Буслаеву Арея не победить, хоть обвешайся артефактами и побрякушками с головы до пят. А там, — Лигул облизывает сухие губы, — там все силы Кводнона будут собраны у Прасковьи, и её можно будет короновать. Ведь лучше, если на трон сядет девчонка с подселенцем в груди, им же, Лигулом, выращенная, чем самостоятельный и упрямый мальчишка. Да ещё и поддавшийся влиянию Арея и светлых. Лигул массирует костяшками лоб. Только бы дождаться четверга. Но в ночь со среды на четверг в Царицыно свершается необъяснимое. Голова летит с плеч Арея. А значит, пусть чёрная ладья и выведена из строя, шахматная партия продолжается. А для этого нужно вывести на поле новую фигуру. Ещё одного наследника. За долгие годы у власти Лигул усваивает: если хочешь выиграть, нужно ставить на всех участников состязания. Потерпит неудачу один — останется другой. Этого принципа Лигул придерживается и на этот раз. Да, забрать у Буслаева эйдос и сделать его своей марионеткой не получилось. Разложить его личность, вытряхнуть из его головы все светлые представленьица о «добре» и «зыле», заглушить его совесть — тоже. Ровно как и провалилась затея сделать наследницу из Прасковьи. Девчонка стала слишком неуправляема. Кто знает: не взбредёт ли ей просить помощи у света, — и свет эту помощь, конечно, даст. Нет, и Буслаев, и Прасковья уже неблагонадёжны. Более того, их нужно устранить. И Лигул прекрасно знает, кому он это поручит. И, нацепив приветливое выражение лица, ласково приглашает Виктóра к столу, не забывая посматривать вокруг. Тщеславием напыщенного Буонапарте или томного Вильгельма Лигул не страдает, однако и ему нравится удивлять. Особенно тех, кого, как Чана или Мамзелькину, удивить непросто. … совершил предательство… … родился в один день с Буслаевым… … Тартар… … с шестилетнего возраста… … на мечах с тартарианцем… … дохлую кошку… … в Большой Пустыне! Лигул победно замолкает. Нет, не зря он столько лет хранил существование нового Наследника в секрете. Человек с эйдосом, закалённый Тартаром, с навыками второго клинка Мрака и с мечом Кводнона — такие фигуры на доске появляются нечасто. Главное, привязать мальчишку к себе. — Мне не нужны ослушники, — жёстко повторяет Лигул. — Смерть птицы – моё условие и твой… проездной билет! И юноша уступает. И, как хорошо он собой ни владеет, Лигул видит. Видит, как дёргается жилка у юноши на виске, как перекатывается в горле комок, как грустно и печально вспыхивает в груди эйдос, как на бледном лице начинает проступать что-то зловещее, тяжёлое, давящее, то, что появлялось на лицах всех убийц, начиная с Каина. О, что может быть прекраснее этого момента, когда человек добровольно отрезает себя от света! Что может быть восхитительнее, чем видеть, как совершается предательство! Что приносит большее удовлетворение, чем созерцание чьего-то падения? И что пьянит сильнее, чем свежая, тёмно-красная, горячая кровь?.. Отныне мальчишка окончательно принадлежит Мраку. Больше никаких случайностей, — думает Лигул. И не верит собственным ушам, когда очередной секретарь (как его там? Мариус? Арнолиус? Лайкос?) докладывает: Кводнон изгнан за Огненные Врата, валькирии живы, и даже убить Буслаева Шилову помешали. Причём помешало боевое тело Пуфса, возомнившее себя дитятком Прасковьи! Лигул в бешенстве швыряет чернильницу в стену. Нет, пора с ними что-то сделать. С ними всеми: Мефодием, Дафной, Виктором, Прасковьей, Варварой, Мошкиным, Чимодановым… Со всеми, кто не оправдал его, Лигула, надежд. С отыгранными картами его колоды. И Лигул знает способ сделать так, чтобы они сами друг друга уничтожили. Ведь требуется для этого всего ничего. Только отправить их в Книгу семи дорог — и ожидать. А пока можно будет заняться некромагом и бывшей одиночкой, ныне — младшим менагером некроотдела. Лигул усмехается. Девчонка, конечно, наивна до глупости. Это же надо: поверить, что Мрак решает, кому умереть, а кому жить! Будто от плутовки Аиды зависит, когда придёт время забирать Бабаню. Лигулу, конечно, всё равно, кого унесёт бывшая валькирия: старуху, некромага или Буслаева. Главное — чтобы переступила. А там никакие сделки её не спасут. Не выходя из своего кабинета — маленького, пыльного, душного, никак, казалось бы, не соответствующего его статусу, — Лигул плетёт свою сеть интриг. Он буквально видит эти серебристые подрагивающие нити шелковистой паутины, опутывающие его жертв хитросплетением лжи и лукавой полуправды. Багров, разумеется, заглатывает наживку Джафа и увязает в его аферах с головой. Лигул в нём даже не сомневался — некромаги не просто эгоистичны, они живут эгоизмом как дышат, такие понятия, как «ответственность» или «самоотречение», для них лишь пустые слова. Лигул уверен: рано или поздно Багров свалится во мрак и потащит за собой девчонку. Если, конечно, не вспомнит про Камень Пути, — напоминает сам себе горбун, и между бровей у него пролегает озабоченная складка. Лигул не упускает ничего, никого, никогда. Ребёнок бывшей ведьмы от Хранителя из Прозрачных Сфер — его эйдос должен оказаться у Лигула. Медальон Варвары — а вот его можно оставить Джафу в награду за верную службу. Это даже символично — эйдос жены Арея в руках того, кто однажды его предал! Лигул никогда не выпускает из рук и концы своих нитей — нитей обмана и порока. Однако иногда, увлекшись, он тянет их слишком сильно. И тогда происходит то, что и должно произойти: нити рвутся. Как с Шиловым и Прасковьей. Поначалу к этим двоим Лигул не особенно приглядывается: всё равно они или скоро умрут, или, что в принципе одно и то же, будут затянуты Семидорожьем. Он только снисходительно хмыкает, когда комиссионеры пакостно доносят ему об очередных разрушениях в районе общежития или об исчезновении кого-то из рубак. Хотя некоторые вещи даже Лигул находит удивительными. Например, что Прасковья, воспитывавшаяся в роскоши, перед которой палаты Лувра показались бы каморкой папы Карло, довольствуется жизнью в общежитии, где на спортивной площадке режут баранов, а лестницы усыпаны окурками вперемешку со шприцами. И что Шилов, который должен был следом за Буслаевым убить и Прасковью, почему-то не спешит этого делать. И что возвращать Пуфсу его боевое тело эти двое не собираются — как минимум в обозримом будущем. Впрочем, Лигул знает, что волноваться ему незачем — даже когда Прасковья, Шилов и другие возвращаются из Семидорожья живыми и невредимыми. Потому что уж кто-кто, а Лигул точно знает: его воспитанники никуда от него не денутся. Даже если Прасковья и захочет вдруг повернуть к Свету (что маловероятно: скатываться во Мрак обычно намного приятнее, чем через боль и самоотречение прорываться к Свету), подселенец просто не даст ей этого сделать. Лигул даже не может удержаться, чтобы не погладить самого себя по руке, настолько гениальным оказалось его решение. В конце концов, отнять эйдос, зомбировать или подчинить может каждый, а вот сохранить великую душу и чистейший эйдос в напитанном Мраком создании — уже задача поинтереснее. И подселенец это сделать как раз позволяет. Прасковья не соскочит с крючка. Ровно как и Шилов. С ним возни ещё меньше — путь к Свету для него уже отрезан из-за предательства. Хочет Виктор того или нет, но кровь птицы навеки связала его с Мраком (ровно как и воспитание, меч и Дар, но это уже мелочи). К тому же… вряд ли Шилов пойдёт по стопам Буслаева, которого так ненавидит. Так Лигул думает достаточно долго. Пока в один, поистине чёрный день на пороге его кабинета не появляется Пуфс с сообщением, в которое трудно было бы поверить, не будь Зигги так взбешён и испуган. Подселенец уничтожен. — Что? — тихо и страшно произносит Лигул, и его красные глаза сужаются до размеров двух точек, двух тлеющих угольков. Сероватое лицо искажается почти до неузнаваемости, рот расползается в жутком оскале, пара брызнувших капель слюны пахнут гнилью и ненавистью. Пуфс молчит, прекрасно понимая, что за любой лишний «вяк» будет четвертован, и лишь склоняет голову, признавая свою ошибку. Толстый и бородатый карлик напротив горбатого и длинноухого. Горбуну эта сцена надоедает первому. Всё же Пуфс не дурак, и ещё может пригодиться Мраку. К тому же, Прасковью и Шилова действительно нельзя было оставлять без присмотра. В конце концов, на что он рассчитывал? Что они, не убившие друг друга ни в первый же миг, ни в Семидорожье, решат восполнить это упущение впоследствии? Лигул нетерпеливо мотает головой, и Пуфс, понимая, что прощён, позволяет коленям подогнуться, и падает к ногам начальника. Касается синеватыми губами грязного ботинка и молчит, когда мысок лениво бьёт его в челюсть. — Найти. Вернуть, — отрывисто бросает Лигул. Уже каким-то седьмым чувством, впрочем, понимая: бесполезно. И спешно посланная Пуфсом четвёрка первых попавшихся стражей (среди которых даже нет ни одного из Нижнего Тартара!), разумеется, пропадает напрасно. Разве что оказывает ослушникам услугу, сообщив, что обо всём уже известно Мраку. А уже на следующий день они исчезают. Уничтожив магический след тартарианским пламенем. Хоть чему-то Прасковья научилась, — думает Лигул, — впрочем, это её не спасёт. Бегите, глупцы, бегите! Всё равно не скроетесь. Правда, когда беглецов начинает искать Свет, Лигулу приходится желать, чтобы они всё-таки скрылись. Ни при каких обстоятельствах Свет не должен их найти. Наследница Мрака, тартарианка, воспитанница самого Лигула — и вдруг валькирия — нет, этого допускать нельзя. Хотя поначалу, конечно, даже мысль о том, что Прасковья может стать валькирией, кажется Лигулу смешной. Она, презирающая Свет, жестокая, избалованная, эгоистичная — на стороне Света? Она, живущая одной мыслью о Мефодии, — среди тех, кто отрёкся от самой возможности любить и быть любимой? Она, обладательница Дара Кводнона — в доспехах валькирии? Но чем больше Лигул размышляет об этом, тем мрачнее становится его лицо. Он понимает: именно потому, что Прасковью почти невозможно вообразить валькирией, Свет и выбирает её. Не этой же логики придерживался он сам, когда хотел посадить её на трон, её, девчонку с эйдосом? Так или иначе, думает Лигул, валькирией она не станет. Либо Свет их не найдёт, либо Мрак найдёт их одновременно со Светом. Мёртвые девчонки валькириями не становятся. Но, разумеется, всё снова идёт не так. Лигул срывает злобу на шпионившем за избушкой комиссионере, с пристрастием его допрашивая. Гибель девчонки и наёмника его не волнует, но то, что Шилов захотел спасти Прасковью — знак тревожный. Лигул по новой анализирует события последних месяцев, начиная от дозволения Прасковьи Виктору поселиться у неё и заканчивая их совместной жизнью в избушке. Кто знает, уж не появилось ли между ними что-то большее, чем интерес, привычка или понимание? Уж не объединяет ли их, помимо общего быта, общего Дара и общих врагов, ещё и общее чувство? Свои гибким умом Лигул просчитывает варианты. Нет, пожалуй, девчонке всё же нужно стать валькирией. Тогда, по крайней мере, для неё станет закрыта сама возможность любить. Это для Лигула стало бы опаснее, чем удар по собственному авторитету. Ведь если Прасковья полюбит, то, мало того, что она сама окончательно перейдёт на сторону Света, так ещё и Дар Кводнона окажется под угрозой! Какой козырь для давних недругов Лигула, его оппозиции! Уж чего-чего, а упущения троих наследников Мрака ему не простят. Лигулу хватает и Буслаева. Который не только убивает Джафа (члена Чёрной Дюжины), не только возвращает Свету медальон Варвары, не только снимает проклятие с копья Таамаг, не только отдаёт ледяное копьё валькириям, не только возвращается после смерти, но и возвращается светлым стражем! А значит, Буслаеву нужно отомстить. И Лигул уже знает, как. Идеального исполнителя своего плана он находит на первых Запретных боях. На вторых — исполнитель уже у него на крючке. И, хотя Запретные бои завершаются ничьёй, Лигул знает: ничего ещё не кончено. Требуется лишь ещё немного поработать. Отдыхать Лигул не умеет — хотя и шутит иногда, скаля клыки, что с радостью ушёл бы на покой, передав бразды правления кому-нибудь другому. В ответ на такое очередной секретарь, естественно, рассыпается в заверениях преданности, всплескивает руками, подобострастно закатывает глазки. Вслух говорит: что вы? нет-нет, как же так, мраку необходимо ваше мудрое руководство! — а про себя думает, что такая крыса, как Лигул, скорее съест собственный дарх, чем уступит кому-то трон хотя бы на секунду. Лигулу даже смешно, как меняющиеся один за другим секретари, мысленно проклиная его, спешат натянуть третью, четвёртую, пятую блокировку от подзеркаливания, не зная, что глаз дракона сломает любую защиту в два счёта. Но и не обладай Лигул таким артефактом, он всё равно не настолько глуп, чтобы предположить в своих слугах искреннюю преданность. Лигул знает, что его ненавидят, знает, что многие хотели бы его свергнуть, знает, что его дарх — предмет вожделения для всего Тартара. А ещё знает, что переживёт всех, кто желал бы пережить его. Итак: отдыхать Лигул не умеет. Ему, стражу, не требуется сон, пища, всё, что нужно для поддержания существования лопухоидов. [Всякий раз, думая об этом, Лигул кривит губы в усмешке: каким странным шагом с Его стороны было поместить часть Себя в эти тупые и бесполезные тела]. Лигул не любит (и никогда не любил) карточных игр, попоек, шумных драк, женского общества, разврата, шумных кутежей — всего того, что важно для рубак. Сама мысль об отдыхе для Лигула смешна; отдых нужен тем, кто устал от работы, а разве может он устать от Мрака? Никогда. Лигул давно уже не мыслит себя в отрыве от Мрака. Лигул живёт Мраком, дышит Мраком, он пропитан Мраком насквозь. Лигул чувствует Мрак как самого себя, он всеобъемлющ, он подобен гигантскому спруту, он видит всё Зло в этом мире, он проникает в самые тёмные уголки каждого человеческого сердца, он чувствует сладкий запах разложения и гнили — гнили человеческой души. Лигул чувствует, как лопухоиды ненавидят, как испытывают страх, как мучаются ревностью, сгорают от страсти, не находят себе места от зависти, впадают в отчаяние, ожесточаются, разубеждаются, отдаляются друг от друга и отрекаются от Него. Лигул чувствует каждый эйдос, попадающий к нему в дарх. Один, сияющий ярче Сириуса, принадлежал молодому юноше, который был отвергнут одной красавицей, лишился рассудка и убил себя и её. Один, похожий на лунный блик в зеркальной глади озера, принадлежал человеку, продавшего в рабство собственную дочь. Двое принадлежали матери и сыну: мать до того любила своего отпрыска, что, прогнав троих кандидаток в невестки, отдала эйдос мраку, чтобы сын никогда не покинул её и не ушёл к другой женщине. К тридцати годам мужчина был озлоблен на весь мир, возненавидел женщин, не имел друзей, работы, увлечений, и после смерти матери запил и вскоре умер, успев попутно лишиться эйдоса. Один эйдос, похожий на блеск зарождающейся слезы, был собственностью мага, возжелавшего управлять мыслями окружающих. Самое смешное, что маг был светлым и искренне верил, что сумеет воспользоваться этим даром во благо. Лигул тогда лично проследил, чтобы магу дали требуемое, и с нескрываемым удовольствием наблюдал, как светлый бедолага превосходит его самые смелые ожидания. Лигул давно уже знал, что, позволь только людям самим определять, где добро, а где зло, дай им решать что-то за других, надели их самой ничтожной властью — все светлые порывы души сгорят за считанные дни. Останется лишь выгода, искусно задрапированная иллюзиями и самооправданиями, дурно пахнущая саможалением, сопровождаемая отнюдь не наглой и грубой ложью, но лукавой полуправдой и деликатной недосказанностью. Благими намерениями вымощена дорога в ад, — дурными, впрочем, тоже, но это не важно. У того, у кого намерения дурны, редко можно встретить столь яркие и сильные эйдосы, как у наивных светлых мечтателей. Тех, что грезят о подвигах, о славе, о любви, мечтают, как будут сокрушать врагов, спасать прекрасных дам, жертвовать собственными жизнями. Такие лопухоиды (а, впрочем, и маги, и стражи) вообще, как правило, могут всё. Могут бросить пить. Могут в любой момент отказаться от курения или от шприца. Могут раскаяться, могут попросить прощения. Могут стать праведниками, могут взяться за ум, могут начать новую жизнь. Всё могут. Правда, не сейчас. Когда-нибудь потом. И Лигул знает: это потом никогда не наступит. Взять, например, этого исполнителя. Светлого с ангельским лицом и глазами голодного волчонка. Прелесть, а не светлый. Красив — ни Лигул, ни Арей такими не были, разве что Кводнон. Талантлив: и рисует, и летает, и на дудочке играет. Умён, насмешлив, ироничен: в чужом глазу не то что соринку — песчинку увидит. Влюблён; не будь Дафна так принципиальна и не держись она обеими руками за Мефодия, можно было бы попытаться погубить её через него. Но — Лигул усмехается, — на нет и суда нет. Зато Мефодия этот мальчишка терпеть не может, чтобы ему навредить, на что угодно пойдёт. Главное — правильно это подать. Не давить. Не заставлять. Не спугнуть. Длинные бледные пальцы бегают по полировке — признак возбуждения. Конечно, у Мрака есть множество специалистов, но одну работу Лигул любит делать самостоятельно: управлять. Нет, не подчинять, не властвовать, не приказывать — именно управлять. Подбирать ключик к каждому сердцу, находить слабые места и болевые точки, изучать тайные мечты и желания объекта, говорить то, чего от него не ждут (и в то же время хотят) услышать, быть убедительным, ласковым, грозным, правым. Ма-ни-пу-ли-ро-вать. Если весь мир — театр, Лигул в нём — кукловод. Потянет за одну ниточку, за вторую, за третью — и вот уже вся марионетка в его руках, делает то, что он от неё хочет. И чем сильнее и значимее кукла изначально, тем большее удовлетворение испытывает Лигул, переманивая её на свою сторону. У Варсуса ниточек, за которых его можно притянуть, немало. Мальчик самолюбив, амбициозен, упрям. Убеждён, что имеет основания собой гордиться, что он всего лишь знает себе цену (как и сотни других, подобных ему, не знающих, что для гордыни нет и не может быть оправданий). Циничен — о, что может быть лучше для Мрака, чем страж Света, добровольно подавляющий в себе самое светлое? Лигул уверен: с этим мальчиком он не прогадает. Конечно, он действует не сразу. Приглядывается, собирает сведения, анализирует светлого. Полторы тысячи лет зарабатывал полоску на крыльях — значит, тщеславен. Чувственная сфера — сплошь воспоминания с Даф — первая влюблённость, пробуждение чувственности, влечение, страсть — значит, можно действовать через стыд. Ненавидит Мрак — просто замечательно, любая ненависть так или иначе приводит только к Мраку. Всему своё время. Лигул наблюдает, лишь изредка позволяя себе вмешаться. Мальчик даже не догадывается, что найденный дарх не был случайностью. Даже не задумывается, почему вдруг в его сердце просыпаются зависть, ревность и гнев. Не понимает, почему его дудочка отказывается играть любые маголодии, кроме атакующих. Отказывается думать об эйдосах в дархе — Лигул даже не удивляется, Лигул прекрасно знает, как легко стражи (и люди) забывают о чужих страданиях. И, самое приятное: мальчик считает себя оскорблённой добродетелью! Несправедливо обиженным. Жертвой. Пострадавшим. Почти святым. Что его «вышвырнули как котёнка», читает Лигул в комиссионерских отчётах и урчит от удовольствия как какой-нибудь лысегорский вурдалак. «Хоть бы кто-то мне что-то объяснил», — сетует пастушок, и Лигул понимает: пора. Уж если Свет и уступает в чём-то Мраку, так это в работе с клиентурой. Зачем объяснять, зачем уговаривать, зачем просить, зачем врать и заманивать, — так рассуждают светлые чистоплюи. Терпи. Верь. Не хочешь терпеть и верить, хочешь, чтобы всё и сразу, хочешь, чтобы всё было по-твоему, считаешь, что ты лучше, умнее, праведнее Света — тогда тебе со светлыми не по пути. Мрак действует иначе. Мрак, в отличие от Света, готов дать любые объяснения. Рассказать, почему Свет — это несправедливость, добро — это лицемерие, искренность — это фальшь, белое — это чёрное, чёрное — это белое. Дать тысячу и одну причину, почему верить Свету глупо, а служить ему преступно. Лигул разъясняет всё это с охотой. Немного льстит: «…жест, который ты сам презираешь, потому что ты мальчик умный!..» Вскользь бросает пару слов про Мефодия, заставляя завить и ревность вспыхнуть с новой силой: «он получит огромные силы. Всю мощь первомира… всю нерастраченную силу первотворения». С наслаждением смакует подробности: «Впрочем, выбор за тобой. Не исключаю, что ты предпочтёшь медленно хиреть. Первыми тебе изменят крылья. Ты заметишь, как перья становятся ломкими, а полет неуверенным». А про то, что выбор на самом деле совсем иной — предать Свет или остаться с ним, — пастушку знать необязательно. Лигул решительно выкидывает светлого из своей головы. Дальнейшая судьба мальчика его не интересует. Даже если Варсус провалит задание, он уже отказался от Света, предав. И Тот, кого он предал это видит. *** Лигул знает, что обречён. Что рано или поздно и он отправится на муки туда, куда прежде с улыбочкой отправлял своих же. И больше всего для Лигула невыносимо в этом то, что он проиграет Ему. И Лигул, пока может, старается досадить Ему как можно сильнее. Иногда — кощунство для Мрака — он даже разговаривает с Ним. Такое бывает, когда очередная афера удаётся — или и вовсе случается какая-то неожиданная удача для Мрака. Например, удаётся переманить к себе кого-то из светлых. Или заполучить в свой дарх особенно чистый эйдос. Тогда Лигула затапливает безумная эйфория, в которой радость равносильна ярости, а восторг доходит до боли. Эй, Ты! Смотри! Ты верил в них, а они Тебя предали! Они подвели Тебя! Это я заставил их отказаться от Тебя! Гляди: они идут ко мне, а не к Тебе! Неужели Ты не в ярости? Неужели Ты не хочешь отомстить мне? Неужели ты не желаешь мне того, что я желаю Тебе? Ненавидь меня, воспротивься мне, покажи Свою мощь! Но Тот, кто слышит его не отвечает. Словно опытный родитель не обращает внимания на истерики избалованного чада, всеми силами старающегося привлечь к себе хоть каплю внимания. Он не наказывает Лигула, не мешает ему, не удостаивает его не то что гневом — даже презрением. В конце концов, они оба знают: Лигул наказал себя сам