Кошмар

Последняя миссия обернулась для Кэйи катастрофой. Беспомощный и уставший отряд был загнан в угол, а он, как капитан, не мог оставить их в беде, и бросился прямо в гущу хиличурлов и магов бездны, давая отряду сбежать, и те отчаянно, не оглядываясь, мчались прочь — каждый понимал, что если задержаться ещё чуть-чуть, то умрут все, и жертва капитана будет напрасной, поэтому, спотыкаясь из-за перекрывающих взгляд слез, они добежали до Мондштадта и тут же направились к кабинету Джинн. Запинаясь и всхлипывая, они пытались все объяснить и с каждым словом лицо Гуннхильдр наполнялось ужасом. Отряд был собран экстренно, и даже Дилюк, услышав о том, что тот, кому он в лицо говорил слова ненависти, сейчас при смерти, ни секунды не размышляя, отправился в злополучный Шепчущий лес и, увидев там огромную лужу крови, тревога в груди стала ещё ощутимее, а подняв взгляд чуть выше, зрачки-рубины сузились от ужаса: в алом море лежал он, с огромным количеством мелких ран и зияющей дырой в боку. Сапфировые волосы слиплись от крови, а из краешка рта тёк багровый ручеёк, но грудь все ещё редко вздымалась. В голове Рагнвиндра была только одна мысль «Архонты, пусть все это окажется сном», но это был не сон, и чужие губы бледнели на глазах, как и надежды Дилюка. Барбара истошно плакала — ее магия не приносила практически никакой пользы. Дотащить Кэйю до лазарета удалось, и, обработав все раны, лекари удалились из комнаты, винодел заметил насколько безнадежными были их взгляды. Многие уже покинули палату — рыцарям нужно было на работу, а других в палату и не впускали, а он остался здесь, в гробовой тишине и пожирающей тревогой в груди. Альберих дышал с ужасными хрипами и каждый звук пугал Дилюка, но уйти он не мог — в голове прочно засела горькая мысль: «он не должен умереть в одиночестве», и бывший капитан очень корил себя за неё, рыцарь ведь ещё не умер, но что-то внутри него уже понимало — с такими ранами не выживают. Рагвиндр не мог простить себя за то, что услышав во время одного из вечеров в таверне очередной колкий комментарий от кавалериста, не промолчал как обычно, а чуть ли не придушил того при всех — день тогда и вправду был кошмарным, но это не оправдывало того, что он из-за своей обиды не отправился за…братом? А какой уже смысл называть его так, тот ведь больше не услышит… Больше никто не будет называть его ласковым «Люк», никто не будет скрашивать его серые будни в таверне, не будет пытаться все вернуть, они больше не будут близки как в детстве, ведь из-за простого эгоизма они так и не помирятся. Каждая мысль впивалась когтями в голову Рагнвиндра, чувство вины поглощало его с головой, и сжимая холодную руку последнего близкого человека, он впервые за долгое разрыдался. Слёзы текли не прекращаясь, а всхлипы были чересчур громкими, но Дилюку было плевать на это, он плакал и плакал, умоляя брата: —Прошу, скажи, что все это глупая ш-шутка, —всхлипывая и запинаясь говорил он,— Ты не мог меня оставить! Проснись, прошу тебя… Почему вы все бросили меня, — на последних словах он закрыл лицо руками, начиная дрожать еще сильнее, но брат безнадежно молчал, а хрипы из его рта разносились все реже. Когда слёзы кончились, винодел, не отрываясь, смотрел в никуда, все так же стискивая ледяную руку брата. В голове все мелькали воспоминания из детства, отдаваясь горечью в где-то в сердце — такого счастья больше никогда не будет. Особенно яркими были моменты их шестнадцатилетия. Тогда они впервые поцеловались, а позже и начали встречаться, любя друг друга так наивно, но так искренне. Почему же их любовь превратилась в это? В ужасную ненависть, которая туманила разум и не позволяла ясно думать, истерично крича: «Убей! Он предал тебя! Он заслужил этого!», но кто из них по-настоящему был предателем? Он так яростно обвинял Кэйю во всех грехах, а теперь этот «предатель» умирает из-за того, что хотел защитить Мондштадт. Из-за собственной глупости он разрушил их возможное общее счастье. Теперь не будет никаких нежных поцелуев под луной, совместных захватывающих дух сражений, венков из светяшек, которые любил плести Альберих, теплых вечеров у камина, не будет его искренней солнечной улыбки и звонкого смеха, по которым скучал Дилюк, не будет общих воспоминаний. Кэйи теперь не будет. Будут только воспоминания, серая каменная плита и разлагающееся тело под землей. И эта мысль кажется полностью убила винодела. Она въелась в разум, пожирая оставшийся рассудок, и истощенный своими же мыслями Рагвиндр осознал кое-что очень важное — он уже очень долго не слышит чужих хрипов… Отчаянный крик, казалось, слышал весь Мондштадт, и в этот момент Дилюка охватило чувство пустоты, внутри было … никак, будто изнутри вытащили что-то важное, не было непонимания и злости, как после смерти отца, было лишь глубокое «ничего», граничащее с истерикой. Кэйю унесли и через несколько часов должны были состоятся похороны, но винодел отчётливо понимал, что там он не сможет пробыть и минуты — мысль о том, что он вновь увидит такое родное, холодное и безжизненное тело приводила в неописуемый ужас. Опустошенный он брёл на винокурню (домом он больше никогда ее не назовёт), а по измученному лицу стекали одинокие слёзы, хотелось уснуть, желательно навечно, и, дойдя до кровати, тот моментально забылся в беспокойном сне. *** Открывая глаза, рядом с собой он увидел Аделинду, но ощущение, что кто-то ещё смотрит на него никак не хотело исчезать, и посмотрев в дверной проход, он пришёл в ужас — оттуда выглядывал целый и невредимый Альберих. Слёзы водопадом хлынули из глаз, и, с нескрываемым страхом, словно в бреду он начал судорожно шептать: — Линда, т-там он в п-проходе, прошу скажи, что т-ты тоже его видишь! О-он там, клянусь, целый и н-невредимый. —Господин, я знаю вам тяжело далась потеря, но там никого нет, — она печально отвела взгляд. — Н-но я же вижу его! Л-линда, он же стоит там и с-смотрит на меня ужасно печальным взглядом, — рыдания Дилюка стали громче. — Господин, давайте я заварю вам чай, и вы успокоитесь, — горничная удалилась из комнаты пройдя совсем рядом с Кэйей, а тот восприняв это как знак, подошёл к виноделу и крепко его обнял, целуя в лоб, как бы говоря «я прощаю тебя, все хорошо», но Рагнвиндр лишь отчаянно осознал, что не чувствует никаких прикосновений. *** Тяжело дыша, он резко открыл глаза, слёзы катились из покрасневших глаз. Это был всего лишь сон.