Город говорит

      Когда нам нечего сказать, тишина становится настолько сильным раздражителем, что вызывает стыд. Мы нервно бегаем глазами по комнате, будто подходящая тема для разговора прячется в углу, или трясём ногой, словно это помогает умственной деятельности. На самом деле, никогда нет подходящей для разговора темы, есть человек, с которым мы можем поговорить и человек, с которым поговорить не о чем. Чаще всего в жизни мы сталкиваемся с людьми рядом с которыми глаза бегают, ноги трясутся, а мысли съезжают в чью-то голову поумнее. Но секрет до банального прост: если не знаете о чём поговорить — молчите. Как минимум, человек подумает, что вы замкнутый, а как максимум, что вы неприятный.       Совет, на самом деле, идиотский, никогда так не делайте.       — Погода сегодня неплохая, — тихо бурчит Чонгук, пока они медленно ковыляют к дому Намджуна.       Трава шумит громче обычного, а силы покидают тело быстрее положенного. Чон почти не видит дороги из-за опухшей кожи, а грудная клетка вздымается через силу. Спасибо, что погода — явление переменчивое, и её всегда можно обсудить. Ей, правда, достаётся больше нас всех вместе взятых. Мы жалуемся, когда идёт дождь, плачемся, когда стоит жара, ненавидим слякоть и лишь иногда с тихой грустью вспоминаем, что прогноз сегодня хороший. Чонгук еле переставляет ноги под ласковыми лучами солнца и, сука, сейчас бы плохая погода не помешала, чтобы обсудить её, ещё больше расстроиться. Но нет, сегодня погода хорошая, и человек рядом с ним вроде тоже. А ему нечего сказать.       — Давай-ка, подсоблю, — Намджун не дожидается ответа и приобнимает его крупной ладонью за талию, — закинь руку мне на шею.       — Спасибо, — идти становится намного проще, ведь его практически волокут, как раненого бойца. Но что-то похожее на червя, быть может, совесть продолжает жадно грызть душу. — Солнце так приятно светит.       — Немного осталось, и мы обработаем тебе раны, — на лбу, украшенном морщинами, пролегает ещё одна небольшая складка, — первая драка это всегда болезненно.       — Как Вы узнали, что она первая? — Чонгук не пытается строить из себя героя, при всём желании, маска крутого парня больше не держится, все ниточки оборвали ещё вчера.       — Когда драка первая, тебе кажется, что на свете кроме тебя никого нет, — Намджун чему-то усмехается, продолжая размеренный взрослый шаг, — поэтому мне по молодости нравилось драться.       — Не обижайтесь, но это мазохизм какой-то, — Чон морщится от одних воспоминаний чужого кулака, вспарывающего клетки молодой кожи.       — Нет, мазохизм это вспоминать про драку, а участвовать в них это ребячество.       Знакомый дом появляется перед полуприкрытыми глазами Чона, а трава больше не шуршит. Он устало оглядывает небольшой палисадник со свежим ростками белых астр и хризантем, и в них падать во время драки было бы намного мягче, но такую красоту не хочется пачкать своей кровью.       — Нельзя же просто стереть себе память, — Чонгуку едва находит силы, чтобы стоять, пока Намджун вводит незамысловатый код на замке.       — Конечно, нельзя, но в какой-то момент ты перестанешь просыпаться с этой болью, и это, пожалуй, лучший механизм, который мог выработать наш организм. Главное, не глушить драками первопричину самой драки. — замок издаёт пищащий звук.       Уже стоя в узком коридоре, Чон вспоминает ливень, который беспощадно бил по окнам, когда они первый раз сюда приехали с Тэхёном. Ужасно, что Ким не увидит этот уютный дом в приятном освещении июльского солнца. Две серые тени, окружённые полосками жёлтого света, копошатся с обувью. Вернее, Намджун помогает Чонгуку и с легкостью сбрасывает свою.       — Я провожу тебя в ванну и принесу одежду.       В этот раз Чон не получает белых тапочек, зато дожидается сложенную стопку вещей. Он не обращает внимание на незамысловатый интерьер, когда Намджун оставляет его наедине с водой, а лишь быстрее включает кран, чтобы умыться. Ранки на лице щиплет, а ресницы подрагивают, пока Чонгук несколько секунд стоит, согнувшись над раковиной. Смотреть на себя в зеркало не хочется, но приходится, потому что в доме Намджуна оно в разы больше. Может, причина в том, что ему не страшно встречаться с отражением души лицом к лицу, а может, дело в ремонте. Чон же едва сдерживает писк, когда мучительно медленно стягивает футболку и видит пятнышки засосов. Жар бы прилил к щекам, если бы они не покрылись синевой, обрамлённой отеками. Боже, ему будет так стыдно показаться бабушке.       Жгучие слёзы расчерчивают дорожки, пока струя воды бьёт по дну ванной. Он не хочет наглеть, но ему жизненно необходимо оказаться где-то в теплом и защищённом месте. Таймер на телефоне установлен ровно на двадцать минут, чтобы не пришлось краснеть перед хозяином дома за траты на коммунальные услуги. Как только его бёдра касаются дна, Чонгук откидывается на спину и уходит под воду. Сердце размеренно стучит в ушах, а в слив медленно пробираются капли через преграду, и первый громкий крик вырывается на свободу пузырём бесполезного воздуха. Да, на свете кроме него никого нет, прямо сейчас одиночество сдавливает лёгкие и скручивает душу, как хорошая хозяйка выжимает тряпку, чтобы избавиться от лишней воды.       В тёплой темноте мира больше не существует, есть только Чон Чонгук и воспоминания. Как он в детстве купался в ванной, которую бабушка продала, как узнал, что дети находятся в воде, пока развиваются в организме матери, как любое нежное касание и улыбка возвращали его в те брызги пены и игры с шампунями. Может, у Тэхёна никогда не было ванной, как у него никогда не было матери, но в смерти нет ничего тёплого. Она холодная, стерильная, пустая. Там нет людей, если не верите, а если верите, то есть душа. Но душу нельзя пожалеть, её нельзя коснуться и погладить, нельзя обнять и успокоить. Что самое важное, душа не умеет смеяться, а именно смех продлевает жизнь.       Чонгук смирно лежит в воде и выныривает, лишь когда горло сдавливает слишком сильно от недостатка кислорода. Слёзы продолжают стекать по щеками, тихо разбиваясь о водную гладь, а всхлипы выходят такими тихими, что воры, проникающие по ночам в дом, позавидовали бы его конспирации. Чон смотрит на таймер, где отсчитываются последние восемь минут, и смиренно берёт гель для душа. Простите, но драмы не будет, вряд-ли мы бы хоть раз в жизни смогли расплатиться с ЖКХ, если бы плакали в воде, когда на душе, не то что кошки скребут, они в неё, прямо сказать, нещадно нагадили. Одного запертого в пузыре крика вполне достаточно, чтобы дальше идти жить жизнь, хотя хочется верить, что когда-нибудь мы будем плакать в джакузи и не думать обо всём остальном.       Гель для душа приятно пахнет вишней, пока Чонгук ладонью растирает его по коже и намыливает волосы, вспоминая ощущение налипших частичек песка и пыли с асфальта. Ему удаётся вылезти из ванной, пока таймер не прозвенел на всю ванную комнату. Он надевает спортивные штаны, которые висят на худых бёдрах, и натягивает мешковатую футболку. Ещё несколько секунд уходит на то, чтобы тупо попялиться на стопку своих грязных вещей. Наконец, Чон открывает дверь, выпуская небольшое облако пара.       — Аджосси, не могли бы Вы дать мне пакет?       Намджун появляется в проходе в фартуке, а из кухни приятно пахнет бульоном. Он сканирует хмурым взглядом стопку вещей в его руках и с мягкой улыбкой отвечает.       — Не занимайся ерундой, брось в стиралку.       — Спасибо, — в тысячный раз за день повторяет Чонгук.       В этот раз на кухне стоит два стула. Один из них блестит от воды, видимо, с него только что стёрли пыль и принесли из какого-нибудь подвала. Пока Чон скромно усаживается за стол, Намджун расставляет тарелки с супом, от которых идёт пар. Желудок отзывчиво урчит, а рецепторы носа улавливают аппетитный запах, но ради приличия Чонгук берётся за приборы, только когда сам хозяин дома начинает есть. Бульон тает на языке, а рис приятно хрустит на зубах. Еще приятнее, что Намджун не заваливает его вопросами из-за зарёванных глаз и шмыгающего носа.       — Вкусно? — единственный вопрос, который задаёт мужчина спустя двадцать минут относительной тишины и чавканья.       — Мгм, — кивает Чонгук с набитым ртом.       — Только не забывай жевать, — смеётся Намджун.       Когда пустые тарелки оказываются в мойке, мужчина приносит ему таблетку обезболивающего, стакан воды и мазь от синяков и ушибов. Чон уже не может сдержать зевания, и ему только и остаётся, что прикрывать рот рукой. Необъяснимая усталость, как от долгого таскания тяжёлых предметов, медленно растекается по мышцам.       — Тебе нужно отоспаться. — Намджун, как самый гостеприимный хозяин, ведёт его на второй этаж.       В спальне всё в таких же синих тонах, немного пахнет пылью из открытого окна. Односпальная небольшая кровать стоит вплотную к стене, сверкающее белое постельное бельё заправлено как в отеле, будто в ожидании чьего-то заезда. Рабочий стол без ноутбука и какой-либо другой техники располагается у окна, к нему придвинут стул на колёсиках с проржавевшей ножкой. Полки, висящие на стенах, забиты научной фантастикой и модельками из конструктора. Ничего в этой комнате не напоминает жилое помещение, особенно перевёрнутое фото на тумбе. Если бы у Намджуна были дети, скорее всего они бы уже ходили в институт, но проблема в том, что у него явно были дети. Вернее, ребёнок.       — Постарайся поспать, — говорит мужчина, прежде чем выйти из комнаты и тихо прикрыть дверь.       Несколько секунд Чонгук прислушивается к удаляющимся шагам. Ему неловко находиться в чужой комнате и разбирать постель, которая явно пустует несколько лет. Даже от подушки пахнет порошком, а на полу нет волос или какой-либо грязи, что ежедневно окружает любого человека. Но всё же матрас ласково прогибается под телом, принимая чужака в объятия, а одеяло приятно согревает. Чонгук не знает, как он себя чувствует. Если бы прямо сейчас психолог спросил:       — Как прошёл Ваш день?       Чон бы тяжело вздохнул, посмотрел в окно на яркие лучи солнца и нехотя ответил:       — Он ещё не прошёл.       Психологи склонны искать суть, в этом заключается их работа. Можно, конечно, сравнить это с распутыванием клубка, но больше подошло бы описание работы диджея. Психолог всё время ищет подходящие ритмы, чтобы вы могли чувствовать себя комфортно, притворяться, что вам весело наравне с остальными, и как можно меньше пили.       — Но в целом? — настаивал бы человек, забравший половину его зарплаты официанта. Достойная, кстати, плата за помощь.       — Суп был вкусным.       Наверное, это всё. Большего нельзя ждать от человека, держащегося между сном и реальностью на вибрации, исходящей от телефона. Чонгук лезет в карман спортивных штанов и вздыхает так глубоко, что сердце замирает.       — Привет, ба, — к горлу снова подкатывает ком, а комната мутнеет, когда Чон сильно прижимает телефон к уху, словно пытаясь с ним срастись.       — Господи, крольчонок, ты где? Ты представляешь, что я чувствую? У тебя всё хорошо? Ты с ум..       Поток вопросов прекращается из-за несдержанного всхлипа. На другом конце провода повисает тишина. Тишина беспокойства, непонимания и недовольства. Но бабушке совсем нечего сказать.       — Я не знаю, как ты себя чувствуешь, — слёзы капают в подушку, вытравливая безжизненный запах порошка.       — Тебя обижают?       — Прости меня.       — Чонгук-а, приходи домой, пожалуйста.       Дома наверняка пахнет лавандой, а ещё она точно будет отчитывать его. Но ещё дома ему не нужно быть красивым или успешным, ему не нужно соответствовать обществу. Поэтому современное поколение так не любит выходить на улицу. Не описать словами, как физически тяжело заставить себя встать с кровати, снова одеться и оказаться под давлением, даже если это до банального простой поход в магазин.       — Обязательно приду-у, — раздражающий ком в горле елозит туда сюда, заставляя плечи сотрясаться от рыданий.       — Почему ты плачешь? — бабушкину обеспокоенность можно ощутить в воздухе, она оседает на кожу, как пылинки с улицы.       — Мне просто грустно. Тебе не бывает грустно? — хочется сжаться, но спина предательски ноет от лишних движений.       — Бывает, но не так. Тебя что-то тревожит?       — Не знаю, — пауза, ему нужно перевести дыхание и взглянуть на разрисованный ручкой деревянный угол стола.       — Крольчонок?       — Что?       — Ну, что такое? Скажи мне.       — Мне одиноко. Мне просто грустно, н-ничего такого.       — Ну, как ничего такого, если ты плачешь?       Молчание бывает разным. Бессловесное молчание — не тоже самое, что отчаянное молчание; громкое молчание — не то же самое, что едва различимое молчание; молчание, когда нечего сказать и когда хочется сказать слишком много, крайне отличаются друг от друга. Так как верно интерпретировать молчание? Для начала решите, вы хотите замолчать или умолчать о боли.       — Мне станет лучше, обещаю. Я просто хочу отдохнуть, л-ладно?       — Ты только приходи домой. Хорошо?       — Да.       — Когда мне ждать тебя? Только скажи когда, — мольба в бабушкином тоне так остро режет Чонгуку душу, что он почти теряет сознание от боли.       — Завтра.       — Хорошо. Ты только приходи, ладно?       — Да. Я люблю тебя, — глаза слипаются, будто вместо слёз вытек жидкий клей.       — Я тоже тебя люблю.       — Пока.       Чонгук не знает, ответила ли ему бабушка и сбросила ли звонок, сон спасительно утаскивает его в беззаботную темноту. Он защищает Чона от раздражающего шума машин, от теплых лучей, поглаживающих синяки, от людей, требующих слишком много и вместе с тем плюющих на все усилия, от детских счастливых воспоминаний и взрослых болезненных будней. Вообщем-то, от самого себя.       Людям бывает нестерпимо больно, может, даже чаще, чем терпимо, но иногда не боль сжирает нас, а мы сами. Лучший совет, который могут дать психологи людям — это отъебаться от самих себя. Давайте своему телу еду, заботьтесь о нём, как о любом другом важном живом организме, давайте ему столько отдыха, сколько оно хочет, давайте ему плакать и смеяться. Если вы не можете выносить сами себя, научитесь для начала о себе заботиться. Не надо любить и принимать, по крайней мере, не на первых этапах. Это придёт, как только вы поймёте важность своего существования. Продирайтесь через боль, оберегая себя, как маленького ребёнка, как собаку, как что-то, что пробуждает в вас любовь, а не требовательность и терпимость. Мир всегда найдёт, за что вас поругать, всегда найдёт, к чему придраться. Так оставьте себе роль любящего человека для самого себя. И никогда, ни при каких обстоятельствах не благодарите травму за то, какими стали. Потому что не травма сделала вас хорошим, а вы приняли такое решение.       А теперь действительно хороший совет — отъебитесь от себя.       Жуткий ливень, барабанящий по стеклам, будит Чонгука. За окном уже темно, а в воздухе пахнет свежестью. Вся пыль словно испарилась. Телефон разрядился и сколько бы Чон не пытался перезагружать его, экран упорно отказывается включаться. Лицо всё ещё простреливает болью, когда он пытается зевнуть, но теперь под спиной хотя бы не асфальт. Чонгук медленно садится, давая себе вновь привыкнуть к дискомфорту, и прислушивается к мрачной тишине дома в купе с настырным стуком капель о стекло. Его расфокусированный взгляд цепляется за перевернутую фотографию, но совесть не позволяет тронуть даже рамку. Так что, он встаёт, заправляет кровать и решается найти Намджуна.       В мозгу нет ни единой мысли, что он собирается ему сказать, кроме искренней благодарности, но увидеть его безумно необходимо. Чонгук заглядывает в спальню с открытой дверью, но комната встречает его пустотой и идеально заправленной кроватью. Он спускается на первый этаж и забредает в ванну, где на раковине ещё блестят несколько капель воды. Последней инстанцией оказывается кухня с витающем в ней крепким запахом сигарет. Открытая пачка лежит рядом с плитой, а в стакане с чистой водой плавает один бычок. На пробу Чонгук дёргает до этого не замеченную дверь в коридоре, сталкиваясь с бешеным потоком воздуха, с каплями дождя, врезающимися в лицо. Небольшой садик позади дома в ночной темноте кажется синим. Ни один цветочек не разбавляет густоту и насыщенность сумерек, зато Намджун сидит на мокрой траве, посреди нарастающей бури.       Дождь настолько сильный, что пока Чон доходит до смирно сидящего мужчины, футболка мерзко прилипает к телу, а штаны насквозь промокают. Бедный телефон в кармане, у него сегодня явно нелёгкий день.       — Вам не холодно? — кричит Чонгук, слыша, как слова разносит в разные углы сада ветер.       — Не-а, — легко отвечает Намджун, отодвигаясь, будто у травы существуют ограниченные посадочные места.       Чонгук присаживается рядом, подставляя распухшее лицо холодной воде. Глаза не получается держать открытыми, а ветер так сильно треплет мокрые пряди, что слышен свист. Ощущение, что ещё секунда и придётся задерживать дыхание, чтобы не отдать последние запасы кислорода. Чон смотрит на спокойное и умиротворенное лицо мужчины и ему не хочется рассказывать про Тэхёна.       — Кто сказал, что Земля умерла? — вдруг хрипло спрашивает Намджун.       — Что? — лицо Чонгука расчерчивают морщинки.       — Это строчка из русской песни, — глубокие ямочки появляются на щеках.       — И почему вы её вспомнили?       — Она красивая, и я могу её послушать, когда захочу. *       Чонгук нервно топчется у знакомого дома. Ужасная ностальгия и стыд пробегаются мурашками по спине, когда двое знакомых детей выглядывают в окна, а палец касается звонка. Футболка, одолженная Намджуном, пузырится от ветра на стройном теле, а джинсы собрались в гармошку на бёдрах. Он явно сейчас выглядит как оборванец, хотя и безумно благодарный. Хочется верить, что Юнги ему откроет, несмотря на обиду и игнорирование со стороны Чона.       Не сказать, что Чонгук подготовил речь, хотя, наверное, стоило бы. Проснувшись с утра, в доме Намджуна он лишь чувствовал, что дышится не так тяжело, как вчера. Грудная клетка всё же не поднималась в полную силу, вязкое ощущение вины перед Юнги не давало нормально поесть вкусный завтрак и даже дождаться, пока достираются его грязные вещи. Он занял у мужчины немного денег на метро и пошёл к станции так быстро, насколько позволяли ноги. Плёлся, конечно, как улитка, но сил вложил немеренно, что в вагоне ему хотелось принять горизонтальное положение и отдохнуть. Откуда взялись силы на топтание на пороге и смелость, чтобы несколько раз громко стукнуть в дверь — неизвестно, но ему срочно нужно было объясниться.       Спустя десять минут отчаянных попыток дверь всё же открывается, и на пороге появляется не слишком высокий, широкоплечий мужчина. Его круглое лицо испещрено глубокими морщинами, особенно лоб, видимо, он много хмурится. Между Юнги и его отцом Чонгук видит совсем малое сходство, только неисчерпаемая усталость и напускная холодность и ответственность, вынуждающая прикладывать усилия, чтобы держать плечи прямо, прокладывает между ними мостик родства.       — Я могу тебе чем-то помочь? — спрашивает господин Мин глубоким грудным голосом, да так напрягается, что домашняя майка натягивается на мышцах.       — Да, — неуверенно выдает Чонгук, — а Юнги дома? Вы, если что, не думайте, я не из приюта, у меня есть жильё. Просто вчера был... Знаете, сложный день.       — Сложный из-за моего сына? — тёмные брови строго сходятся на переносице.       — Нет-нет, он не имеет к этому, — Чон для ясности очерчивает свое синее лицо ладонью, - никакого отношения. Я нехорошо себя повёл с ним и хотел извиниться.       — Так, вы друзья? — оценивающий взгляд пробегается по его телу, цепляясь за все мелкие детали, как сканер.       — Я надеюсь на это.       Интересно, от него всегда будет разить отчаянием на пороге этого дома?       Мужчина что-то обдумывает, пока ещё раз осматривает паренька.       — Учти, я работаю в полиции, — он грозит ему длинным узловатым пальцем, и Чонгуку почти хочется рассмеяться.       — Да, я знаю.       — Ну, хорошо. Предупреждён, значит вооружён. Юнги-я, тут к тебе друг, — кричит мужчина в глубину дома и снова с сомнением косится в его сторону.       Неловкий момент ожидания разбавляется копошением и шаркающими шагами, и наконец, из-за широкой спины мужчины показывается знакомая миниатюрная фигура. Лицо Юнги опухшее ото сна донельзя милое, становится ещё больше похоже на лисью морду. Тёмная футболка свисает почти до колен, а пижамные штаны в клеточку собрались у стопы. Он прикрывает зевок ладонью, пытаясь второй рукой пригладить хаотично рассыпанные по голове волосы.       — Привет, — его голос хриплый, но спокойный. Чонгуку приходится напрячься, чтобы расслышать нотки обиды.       — Привет.       Может, Чону кажется, но то ли солнце так сильно прилипает к ткани, то ли волна тепла разворачивается между лёгких. Есть такая теория, что человеческий организм не способен выносить милоту, поэтому некоторые люди, когда берут в руки маленького хомяка, хотят его сжать. Они вовсе не намереваются сделать животному больно, просто мозг не может обработать поступающие в голову импульсы. Вот и Чонгуку тепло с такой силой, что хочется вырвать быстро бьющееся сердце из груди.       — Я оставлю вас, но дверь не закрывай, — строго говорит Юнги отец, прежде чем уйти на кухню и, по всей видимости, вернуться к приготовлению завтрака.       Они оба ждут, пока стук посуды станет достаточно громким, чтобы начать разговор. Хотя Юнги больше со скукой опирается плечом о дверной косяк.       — Как тебя зовут? — спрашивает он, когда кипяток в чайнике бьётся о стенки.       — Ты можешь сначала выслушать меня, пожалуйста? — Чонгук помнит правило, если он произнесёт своё имя в слух, то их общению придёт конец. И, видимо, терпению Юнги пришёл конец.       — Я всё время тебя слушаю, или почти всё время. Я слушаю тебя, только когда у тебя есть желание поговорить. Я не телефон поддержки, я хочу слушать тебя, не только когда у тебя проблемы или тебе грустно или этот мудак Чимин ведёт себя, как мудак, — он складывает руки на груди, вжимаясь в дверной косяк с такой силой, что на коже точно останется след. — Не станешь его защищать? Это он тебя так отмудохал? Что вообще с твоим лицом? Смешно тебе? Чего ты улыбаешься?       А Чонгуку вообще-то больно улыбаться, и нет не единого повода, но Юнги переживает. Так искренне, что отрывает ладонь от пижамной футболки и проводит сухими пальцами по вспухшей щеке. Чон льнёт к прикосновению, подаваясь всем телом вперёд. Они с Юнги не много касались друг друга, не обнимались толком, и Чонгук не испытывает жадности, пытаясь получить всё от мимолетного касания. Он лишь хочет показать, что ему важно это прикосновение, что если оно последнее, то в памяти хочется сохранить его на как можно больший срок. Не хочется признавать, но мы не всегда по достоинству ценим обыденные вещи. Особенно, если они не выпячивают себя на показ и не блещут безумной красотой. К примеру, телефон мы ценим намного больше подушки, хотя её обнимаем чаще, сигареты — больше, чем холодильник, хотя из него получаем больше вещей для здоровья, прогулки — больше, чем учёбу, хотя узнаем много интересного. Любая вещь — это всего лишь вещь, но каждая из них что-то тихо для нас делает. К людям нельзя так относиться. Если они не просят любви и благодарности — не значит, что мы можем этого не давать.       — Прости меня. Я относился к нам, как к чему-то само собой разумеющемуся, хотя у меня никогда не было ничего подобного. Я не знаю, Юнги. Мне не хочется давить на жалость или какие-то низменные струнки, типа «Я отвратительный друг...».       — Но ты отвратительный друг, — тихо прерывает его разрозненные мысли Мин. Он отлипает от дверного косяка и становится прямо, без боли и страха готовясь встретить волну раскаяния.       — Да, да я знаю. Просто я не хочу заполнять тобой пустоту внутри.       — А чего ты хочешь? Чтобы я, как девчонка, говнил твоего парня, а ты бегал ко мне плакаться?       — Дружить. Я неправильно всё это начал. Хотел заботы и любви, которой мне никогда не доставалось, а это не то, как нужно относится к обществу и, особенно, к тебе.       — Так как тебя зовут? — нотки отцовской строгости неприкрыто сквозят в голосе.       — Юнги, пожалуйста.       — Я жду.       Сердце Чонгука падает вниз, прямо к собранной ткани пижамных штанов Мина. Он не рассчитывал на моментальное понимание или прощение, но в этот раз понадеялся на хороший исход событий. Они смотрят друг другу в глаза, будто бросаясь невысказанными словами. Чон с трудом понимает, что значит прямой и строгий взгляд, особенно в купе со всё более расслабленной позой.       — Чонгук, — выдыхает он, опуская глаза.       И тут же вздрагивает от лёгкого хлопка по плечу.       — Ладно, Чонгук, подожди меня минут десять, и сходим порисуем куда-нибудь. Па-а, вынеси ему льда, пожалуйста, — кричит Юнги, скрываясь в доме.       Сердце пробивает пол, и если бы это был мультик, Чонгук бы стоял у огромной дырке в порожке. Он, конечно, заслужил такие приколы, но сбитое дыхание всё равно не приходит в норму, даже когда отец Мина подаёт ему пакет льда.       — С-спасибо, — только и может проблеять Чонгук.       Ждать Юнги долго не приходится. Тот даже не меняет футболку, а вместо полноценного завтрака перекусывает какой-то булочкой, пока быстро обнимает детей и отца. Разве что волосы теперь причёсанные, а лицо не такое опухшее. Он без лишних слов направляется по знакомой для Чонгука дороге.       — Зато теперь ты уяснил, что я ранимый, — со смешком выдыхает он, заканчивая жевать булку.       — О, да. У меня чуть сердце не остановилось, — Чонгук совсем не показательно за него держится, едва поспевая за энергичной походкой.       — Пф, видел бы ты себя со стороны, как бы не привыкнуть к ощущению господства, — Юнги уже откровенно смеётся.       — Я виноват перед тобой, — с сожалением выговаривает Чонгук, игнорируя лёгкость, витающую в воздухе.       — Да.       — И даже извиниться толком не смог.       — Ага, — портфель за спиной Мина шумно позвякивает от соприкосновения металлических баллончиков.       — Почему ты простил меня? — Чонгук даже останавливается, совсем не понимая логическую цепочку.       — Ну, во-первых, мы не в дешёвой мелодраме, где никто не совершает ошибок, кроме поцелуя по ошибке в темноте. Во-вторых, ты пришёл извиняться, — Юнги тоже останавливается, вставая к нему лицом, — тебе не наплевать. Я, как хороший друг, помню, что у тебя сложный период, ты ещё и человека не очень подходящего выбрал. Но ты попытался, ты растёшь, Чонгук.       От улыбки сводит мышцы лица. Юнги произносит его имя совсем не так, как Чимин. Он делает это вдумчиво, действительно обращаясь и пытаясь донести мысль. Юнги принимает его со всеми косяками, с пониманием относится к его зависимости от внимания и даёт шанс на исправление без осуждения. Другими словами, он не лепит из него образ и не ищет желаемого. Если бы Чонгук покрасился, Чимин никогда бы не узнал его в толпе. Не потому что с трепетом относится к нему вне зависимости от внешнего вида, а потому что не хочет вдаваться глубже устоявшегося образа. Юнги бы узнал его с новым лицом, причёской и походкой, потому что Чон по-настоящему живёт в его голове. Не в романтическом смысле, но более сокровенном и важном — в дружеском. Он может подумать о нём, когда ему плохо, может посмеяться с шутки, в которой увидит схожесть с его характером, может спросить то, что ни при каких обстоятельствах нельзя спрашивать у родителей. Чонгук всегда был в голове Юнги, и, кажется, никогда не был в голове Чимина. И это принципиальная разница их взаимоотношений.       Они всё ближе подходят к ларьку с табачной продукцией, где стены снова выкрашены в белый. А окошко плотно закрыто, и на табличке рядом написано «Обед».       — Не-е-ет, Юнги, только не говори, что мы будем на нём рисовать, — протестующе тянет Чонгук.       — Давай-давай, ты мне должен нормальное извинение, — ехидно улыбается Мин, не сбавляя шага.       — А если она внутри? — пытается вразумить его Чонгук.       — Не, она уходит к подружке и не появляется в течении часа.       — Давай, только быстро, — сдается Чон, пока Юнги открывает рюкзак с баллончиками.       Чонгук хватает тёмно-синий цвет и в ступоре пялится на стену. У него нет конкретного образа, чтобы начать распылять краску, да и время грузно тикает прямо над его головой. Боль от синяков всё ещё держит лицо в тисках, не давая эмоциями проявляться ярко, адреналин гуляет по крови, а дыхание сбито после энергичной ходьбы. Чон неуверенно поднимает руку с баллончиком и понимает, что, не смотря на лёгкость и теплоту в груди, ему всё ещё стыдно перед бабушкой, Юнги и даже Тэхёном. Всё ещё больно от расставания с Чимином и тягостно от мыслей о Хосоке. Безусловно, июнь и июль выдались богатыми на эмоции. Господи прости, у него даже был секс, а это вообще что-то из разряда фантастики. Были хорошие дни, были не очень, были и совсем паршивые. Но Чон благодарен жизни, что смог испытать всё это.       Есть опыт, от которого мы откажемся, даже не задумываясь, но выкинутые дни тянут за собой вереницу мыслей и других воспоминаний. Поэтому жизнь такая сложная, в ней много оттенков, много слов, много образов. В отличие от рисунков, она не уместится в один город, и вряд-ли мы сможем понимать и ощущать её каждой клеточкой тела. Но она продолжается с каждым нашим вздохом, с каждым взглядом и чувством. И иногда ей не хочется, но приходится быть болезненной.       Синий цвет капельками распыляется по белой поверхности, оставляя продолговатый овал, и, под смешок Юнги, Чонгук вырисовывает ещё два круга снизу. В любви много хорошего, но иногда и вправду хочется, чтобы тебя немного ненавидели. Просто потому что мы люди.       Через месяц с началом учёбы Чон снова окажется в компании неблизких ему людей, но больше не попытается завести неловкого разговора, потому что больше не захочет быть кем-то другим. Он сможет почувствовать, что в одиночестве дни тянутся дольше, но в эти часы можно делать всё, что угодно. Можно ночью пойти рисовать с Юнги, можно на свой страх и риск потанцевать в клубе, можно переписываться на сайте знакомств, можно делать домашку. И не чувствовать никакого давления. Можно есть салат цезарь в Макдональдсе в три часа ночи и слушать красивую русскую песню, потому что он — жив. Его сердце будет спокойно биться, а ветер гудеть вокруг, срывая салфетки с поверхности деревянного стола. Но эти мгновения будут долгими и прекрасными, не как вся жизнь, но как её неотъемлемая часть. Потрачено: 234 часа Проведено: 282 часа «Город говорит»: +786 новых вложений