красота и уродство

×

Первый раз они встречаются на крыше. Джин любил свою крышу — с нее всегда открывался отличный вид не только на близлежащий район, но и на дальние высотки бизнес-центров и силуэты стеклянных сталагмитов-небоскребов. Река Хан извивалась змеиным серпантином — широкая и темная, пресеченная длинными гирляндами мостов, движение по которым не засыпало никогда. Когда Сокджину хотелось хорошенько подумать, он всегда покупал себе пеструю декоративную бабочку в зоомагазине по соседству. За этим крылся до смешного простой символизм — пока насекомое трепыхалось в банке, слепо билось хрупкими крыльями о толстые стеклянные стенки, то и мысль, намертво застрявшая в голове, не уходила. Стоило открутить плотную крышку, перевернуть банку вверх ногами — бабочка вылетала на долгожданную свободу. Сокджин так же отпускал отталкивающие мысли, мучившие его долгими бессонницами и сплошной путаницей в привычном распорядке дня. Когда они впервые встретились с Намджуном, Сокджин купил себе очередную бабочку. Вновь тревожили старые беспокойства: его кожа уже двадцать пять лет была девственно чиста. Ни единого шрама, ни желанной татуировки далекой звезды. А ведь он был далеко не святым. Согласно незыблемым советам Небесной Канцелярии, все мысли и деяния, хоть как-то пересекающие черту общепринятой морали, отмечались на человеке и его соулмейте хотя бы шрамом. В течение первых пятнадцати-двадцати лет на шее проявлялись черные контуры звезды — она зажигалась, когда случалась первая судьбоносная встреча с предреченным. Иногда сразу, иногда чуть позже. У Сокджина не было ни шрамов, ни татуировки. До сих пор. И не сказать, что он никогда не нарушал правила — например, курил иногда больше половины пачки в день и частенько выпивал сверхмеры. По юности подворовывал в магазинах снеки, потому что есть хотелось ужасно, а у семьи не хватало денег. А сейчас, будучи одним из ведущих психологов в специализированной клинике при Канцелярии, частенько проклинал судьбу и приходил к выводу, что ее не существует. За свои двадцать пять лет он сделал достаточно, чтобы обзавестись хотя бы одним бледным шрамом. За свои двадцать пять лет его предположительный соулмейт, согласно великим и неоспоримым Небесным инструкциям, должен уже был родиться и хотя бы выпуститься из старшей школы, а значит и татуировка должна была уже появиться наконец. Но нет. Его кожа из года в год оставалась все так же чистой и ровной, без единого изъяна. Сначала все восхищались — и его красотой, и им самим, выделанным по высшим модельным стандартам, но потом практически всегда сторонились, когда обнаруживали, что Сокджин не имел ни шрамов, ни татуировки. Была такая возможность, что его соулмейт еще не родился, например. Или жил в другой эпохе — в недалеком прошлом или в ближнем будущем. Даже Канцелярия иногда допускала ошибки, хоть и не любила их признавать. А когда признавала, то предпочитала тут же от них избавляться — во благо совершенности системы и незыблемости закона предначертанности. Человеку полагался человек. Человеку этот человек выбирался, практически всегда — точно и верно, до каждой запятой и точки. Чувства служили вспышками и аккумулятором для зажжения звезды на шее. Символично, взаимно, красиво. В клинике Сокджин часто сталкивался с сублимацией. К ним приходили несчастные и поломанные души, которые надлежало называть заплутавшими. Они их лечили и подлатывали, исправляли случайность в мировой последовательности вещей. Поначалу Сокджин гордился своей работой. Для такой ответственной задачи отбирались лучшие из лучших, экзамены и испытательные проходили на национальном уровне. Платили очень хорошо, существенных минусов не имелось. Помалкивай себе, сохраняя полную конфиденциальность, и копайся в чужих мозгах во благо исследовательского института и своей любимой науки. Потом Сокджин… Нет, не разочаровался, просто устал. В голову стали закрадываться подозрения, что играть с человеческой волей, с химией чувств и внушением в непоколебимость судьбы — это не очень-то морально. А убеждать несчастных и отчаявшихся в том, чего у тебя у самого-то и не имелось, казалось настоящим лицемерием и насмешкой над самим собой. Некрасиво — уродливо, так думать не полагалось, особенно уж ему, ведущему специалисту по вправлению мозгов. Сокджин стал покупать бабочек чаще, чтобы это отпускать. Это помогало, но длилось недолго — буквально пару дней. Как будто принял дозу ибупрофена от больной головы, забылся сном в надежде, что мигрень пройдет, а она, собака такая, не проходила. В тот вечер Сокджин купил себе голубянку — эти бабочки были одними из его любимых. Стоял теплый май, самый для них сезон. В зоомагазин их завозили целыми десятками. Намджун тогда рыбачил. Стоял прямо на бортике крыши: шаг вперед, неудачная попытка сохранить равновесие — встреча с вечным забвением и пропастью. Опасно и страшно. Неправильно. Сокджин подумал, что службам спасения было бы неприятно отскребать очередного смертника от асфальта. Тем более, поздним воскресеньем, что медленно перетекало в ленивое утро понедельника — такая работа, и сразу после выходных. Мысли об этом совсем не настраивали на проработку уже давно наболевшего, но неизменно возвращавшегося. Неприятно — тоже. Он кисло поморщился и вяло спросил: — Что ты здесь делаешь? Намджун не обернулся, только руку выше поднял, демонстрируя раскуроченное предплечье и рассеченную кошмарными шрамами ладонь, что крепко держала тонкую удочку. — Крокодилов ловлю, но сегодня клюет дерьмово, — хрипло ответил он и с вызовом усмехнулся. — Присоединиться не хочешь? Сокджин решил, что Намджун ебанутый в край и вообще больной, а потому — отказался. Но от сигареты уже отвертеться не смог, раз уж приглашали, а он тут случайно оказался вот так. Оказалось, что Намджун просто проиграл спор своим друзьям, а ещё — он математик. Пытается доказать какую-то гипотезу Римана в области распределения простых чисел. Сокджин в математике не понимает ничерта, ему и мировых алгоритмов хватает. Именно поэтому он списывает все на сумерки, когда ему кажется, что у Намджуна из-под ворота серой толстовки проглядывает не татуировка звезды, а выжженная чёрным дыра. Потому что клейменные не выживали. Потому что клейменных система подтирала сама, слишком уж недопустимая для общего порядка ошибка.

×

Но это все равно почему-то заедает назойливо в голове — наверное, потому что он так и не смог отпустить бабочку, — поэтому на следующий день он решает ненавязчиво поинтересоваться у своего коллеги за обедом. Хосок работал по смежному профилю, но статистически ему доставались случаи тяжелее. Уж он-то, как никто другой, знал о клейменных все, что только можно и нельзя. — Нет, — он качает головой, переливая шипящий спрайт из банки в стакан. — Таких не существует, это исключено. У нас даже отдельной базы не заведено, потому что клеймо приносит за собой такую адскую агонию, что не оставляет шансов выжить. Я видел пару раз. Оба пациента мучительно скончались в течение десяти минут. Джин кивает и чувствует облегчение. Значит, действительно показалось. — Почему спрашиваешь? Потянуло на особо уродские случаи? — Хосок к такому относится спокойно и принципиально. У него на шее — Алькор от Большой Медведицы, ещё не зажженный правда. Ему легко рассуждать. — Да нет, просто задумался, — Сокджин старательно переводит тему, но в голове вновь заседает омерзительная мысль, что по-настоящему уродский случай — это его работа в больнице. Потому что он неправильный. Потому что у него на коже — ни единого признака системы, которой он так преданно служит.

×

Во второй раз они с Намджуном встречаются на вечеринке друзей. Чимин и Юнги — приятели Сокджина, в ещё совсем юные годы проходившие реабилитацию, когда тот постигал тонкости интернатуры, имели за собой привычку заваливаться в его квартиру по пятницам с пакетами соджу и знакомить Сокджина с новыми людьми. Он был не против — всяко лучше, чем возвращаться домой в холодное одиночество. Так, парой месяцев ранее, он встретился с Тэхёном и Чонгуком. Те, в свою очередь, обещали привести своего расчудесного хёна, который, по их рассказам, чуть ли не предначертал им судьбу своими предсказаниями и вообще являлся человеком исключительным. Джину было даже интересно — шарлатан или шарлатан? Никто не предсказывал судьбу, она кодировалась Канцелярией. Пускай и макнэ были уверены, что именно после слов их хёна у них появились звезды. Им было до двадцати, все вписывалось в рамки положенного, ничего сверхъестественного. Просто совпадение. Потом этим исключительным расчудесным хёном оказался Намджун. Намджун, который живёт двумя этажами ниже, который ловит крокодилов с крыш на удочку и который имеет степень в математике. Блестяще. Еще одна ирония в бесконечной цепочке последовательностей. — Ты предсказываешь судьбу, значит, — Сокджин не может сдержать язвительного комментария вместо приветствия и коротко кланяется. — А ты отпускаешь все грехи? — прилетает невозмутимое в ответ. — Чимин мне все уши прожжужал о том, что ты чуть ли не святой. Намджун снимает джинсовку, и на этот раз футболка с широким воротом не скрывает его шеи. Сокджин отчетливо видит — чёрное клеймо, выжженная дыра. Ему протягивают руку, чтобы закрепить знакомство — теперь по-европейски. Ладонь у Намджуна тёплая, но раскуроченная кошмарно: по пальцам протянуты следы от страшных ожогов, по рукам вьются жирные шрамы, вихрем эту пляску сумасшедшего зверства покрывают рубцы. Даже татуировки поверх спрятать всего ужаса не могут. Сокджин жмет протянутую руку и думает о том, что Хосок был в корне не прав. Клейменные выживали. Один такой стоял сейчас прямо перед ним и выглядел куда живее, чем некоторые соулмейты, поступавшие к ним на лечение. Кто это сделал с Намджуном? Что с ним вообще произошло? И главное — как он выжил? Уже позже, когда все соджу оказывается выпитым, а Чонгук с Тэхёном отправляются за добавкой, Чимин заводит какую-то пургу о старинных легендах, которую удивительно воодушевленно поддерживает Юнги. У них вообще странные взаимоотношения: частенько они любят делать вид, что никак друг к другу не относятся, хотя у обоих уже давно горит на шее Аль Хауд — спектрально-двойная звезда Теты Большой Медведицы, большая редкость и большая удача. Спектрально-двойные звезды доставались только тем, кто, согласно алгоритмам Небесной Канцелярии, совпадал практически по всем параметрам. Юнги и Чимин обожали это отрицать. То попеременно, то вместе в один голос, под настроение как карта ляжет. И тем не менее — частенько Сокджину приходилось выслушивать истории о развернувшихся драмах и горячих примирениях. Осторожно, уберите детей от экранов, у нас тут секс. Друг же, значит слушай, пускай и бывший лечащий врач. — Поверья говорят, что в системе существуют исключения. Дети, поцелованные небом и самой луной, — он выразительно смотрит на Джина. — И дети, ими проклятые, — взгляд осторожно забегает в сторону Намджуна, который задумчиво чиркает что-то ручкой в блокноте. — Они призваны сохранять баланс в расчётах Вселенной. Намджун со своего места тихо ржет, не отрываясь от записей. — Я уже слышал эту сказку, — говорит он, допивая остатки пива из треснутой кружки. — Какая же это брехня. Намджун даже не дергается, когда на его пальце тут же открывается короткая царапина. Сокджин пытается вспомнить критерий. Неуважение к мнению друга и ближнему своему? Возможно. — Звучит фантастически, соглашусь, — он все ещё косится в сторону Намджуна и подумывает предложить ему хотя бы пластырь. — Я, по крайней мере, не сказал бы, что поцелован кем-то. — Та же хуйня, — согласно поддакивает Намджун, просто утирая тонкую струю крови о собственные джинсы. Для него это, видимо, дело привычное. — Странные вы, парни, — Юнги успокаивающе гладит указательными пальцами по ряду тонких шрамов на предплечьях надувшегося Чимина, как и всегда разделяя общую боль: депрессия, пищевые расстройства, низкая самооценка, мелкие обиды — все это они пережили вместе. — Вам тут предлагают побыть исключительными, знаете ли. — Я не рождался проклятым, у меня был соулмейт, — неожиданно твёрдо и упрямо заявляет Намджун, сжимая ладони в кулаки. — Больше я этого дерьма не хочу. Сокджин морщится и закусывает губу. У Намджуна на запястье снова вырисовывается новый шрам.

×

— Тебе хочется знать, как я выжил, — говорит Намджун без толики обвинения в голосе, когда гости уже разошлись, а они решили подняться на крышу, чтобы покурить. Констатирует факты, основанные на наблюдениях. Сокджин бездумно крутит крышку, чтобы выпустить бабочку. Мыслей слишком много, их даже не проработать, поэтому проще всего — сразу отпустить. — Так очевидно? — он провожает взглядом отчаянный взмах потрепанных голубых крыльев. — Ну допустим, есть немного. На самом деле — очень, но не сознаваться же в этом Намджуну, с которым они видятся всего-то второй раз за жизнь? Клеймо получали те, кто от своего предназначенного отказывался окончательно, ставя жирный крест на всех решениях Канцелярии. Именно поэтому — клейменные не выживали. Система не допускала таких громоздких ошибок в своей утонченной закодированной красоте. По крайней мере, так утверждал Хосок. — У меня был соулмейт, но я никогда с ним не пересекался, жизнь уберегла, — Намджун пожимает плечами, протягивая руки вперёд. Он пьян и слишком откровенен, за языком как всегда не следит. — Знаешь, откуда это все? Так вышло, что наша великая Канцелярия соединила меня с преступником. То есть, он реально крал, убивал, насиловал — конченный психопат какой-то. Между его шрамированных пальцев тлеет сигарета. Сокджину смотреть в упор дольше пяти секунд на все эти увечья больно физически. Намджун даёт ответы на немые вопросы так просто, без напускной таинственной важности, как будто ему вообще скрывать нечего. Вот она, душа нараспашку — гляди, Сокджин! — Охуеть, — только и может сказать Сокджин. — Мне так жаль, правда. Очевидно, что при таком раскладе отказаться — это самый человечный выбор. Очевидно, что Намджун пошёл на него не из-за обиды или злобы. Жить с таким соулмейтом казалось просто невозможным. Невозможнее было только убить на себе звезду. Намджун убил. Намджун выжил. — Не думай, что я тут жертва, — Намджун качает головой и морщится. Жалость ему ни к чему. — Я думал, что после отречения от боли сдохну, а потом мне пришло уведомление, что скончался он. Героиновым наркоманом был, мол. Примите наши глубочайшие соболезнования, уважаемый Ким Намджун... Сокджин слышит чужой прокуренный смех, но не чувствует в нем ничего, кроме отчаяния и боли. На работе он умел отключать эмпатию и не сочувствовать. Но здесь не сочувствовать не получается — сердце до противного сжимается, пропуская удар. — Вот и думай теперь, — Намджун тушит сигарету в пальцах, все равно его кожу уже не спасти. — Помер он сам или я его убил? — Да пошёл ты, — беззлобно отзывается Сокджин, но совсем не это имеет в виду.

×

Это была не последняя их встреча. На самом деле, это была одна из первых в числе тех многих, что стали своеобразной цепочкой будничной последовательности. Сокджин поднимался на крышу выпускать бабочек в восемь вечера каждые три дня. Намджун там каждый день курил. Они пересекались по пятницам вновь — на квартире Сокджина. Пили и смеялись, ели фастфуд, говорили о многом, но всегда старались обходить стороной разговоры о судьбе. Намджун делился рассказами о своих исследованиях, любви к математике и книгам. Сокджин отвечал байками о бедном студенчестве и сложной работе — по началу боялся, что Намджун его осудит, но Намджун отнесся с пониманием. Сказал, что ему даже предлагали обратиться в их клинику после смерти соулмейта, но он не стал. Не хотел быть бельмом на глазу науки о мировой системе. — У тебя ведь тоже никого нет, — говорит он как-то однажды, небрежно стряхивая сизый пепел себе под ноги. — И кожа у тебя... Чистая. Сердце пропускает болезненный удар. Сокджину до липкого неприятно — Намджун задел то самое отвращение к себе, которое он так старательно пытался спрятать. Намджун это заметил специально, чтобы его ткнуть в собственную грязь. Зачем? — Ого, ты заметил, — едко отзывается Сокджин. — Великие математические умы нынче так и блещут наблюдательностью. Намджун не обижается, хмыкает только саркастично. — Говорят, что в сорок лет они отсылают повестку, чтобы ты мог встретиться точно, если до сих пор не, — он выдыхает сигаретный дым в прохладу поздней весны и щурится. — Это правда? — Правда, — Сокджин кивает, облокачиваясь о бортик крыши. Мысленно прикидывает, что после сегодняшнего пятничного раздрая ему ещё убираться: Чонгук с Тэхёном пошли вразнос, танцуя в гостиной сальсу, а Юнги с Чимином решили, что обжиматься на кухне прямо на столе — это отличная идея. Какие же придурки. И нет, ему не завидно. Ладно, возможно завидно, но только самую малость, в которой он никогда никому не признается. — И что, будешь ждать? — насильно вырывает его из мыслей Намджун. — Может быть и буду, — Сокджин цокает языком и провокационно поднимает бровь. — А тебе что, есть до этого какое-то дело? — Может быть и есть, — ответно бьёт Намджун наотмашь. Сокджин давится воздухом. Он впервые чувствует, как в его груди разгорается искра симпатии, явно отдающая чем-то заманчиво неправильным, но таким притягательным.

×

Эта искра угасать и не думает. Сокджину каждый раз при мыслях о Намджуне становится очень плохо, а при виде его — наоборот, очень хорошо. И не пугают ни шрамы, ни ожоги, ни рубцы — на это добро можно смотреть теперь бесконечно, с восхищением открывая для себя новые галактики. Намджун вообще весь как карта сплошная. Расчерченные линии дорог, вулканические кратеры, черные кляксы рек. У него это все есть, и в нем тоже. Сокджин попробовал избегать — не получилось. На крышу все равно неизменно тянуло, примагничивало к опустошенному взгляду темных глаз и вывернутой наизнанку чужой душе, распотрошенной беспощадной судьбой. Сокджин стал покупать бабочек каждый день, чтобы отвлечься. Намджун был только и рад. Они становились ближе, и это казалось настолько же неотвратимым, насколько и неправильным. Касания плеча к плечу. Объятия при встречах — дольше положенного, разумеется. Коротко дотронуться до запястья, провести по Намджуновым шрамам. Погладить ровную кожу Сокджина на предплечье. Дразняще щелкнуть по носу. Поделиться курткой, потому что летние ночи тоже бывают холодными. Раскурить одну сигарету на двоих. Пить из одной бутылки. Закидывать ногу на чужое колено. Делить пространство — одно на двоих. Намджун выжил системе вопреки. Намджун играл с судьбой, он над ней издевался, пока пытался вывести доказательство своей последовательности простых чисел, и при этом (не)специально задевал Сокджина. Сокджин был не против. Сокджину нравилось. Нравилось настолько, что однажды дернуло его за язык спросить у Хосока: — А бывает, когда влюбляешься не в соулмейта? Хосок уставился на него огромными глазами. — Коллега, с тобой все в порядке? Месяц назад ты спрашивал о клейменных, сейчас об этом, — Хосок осторожно касается Сокджинова плеча и понижает голос. — Ты же не думаешь о пересечении черты? Хосок просто не знает, что за высокими воротниками белых рубашек у Сокджина спряталась чистая кожа. Хосок просто не знает, что Сокджин эту черту пересек в тот самый раз, когда ночью впервые подумал о Намджуне, его руках и его губах. О Намджуне, его руках и его губах на себе самом. — Нет, — смеяться выходит с нотками подступающей к горлу ощутимой истерики от отрицания очевидного. — Нет, ты что. Конечно же нет. Хосок в ужасе отшатывается и рекомендует сходить на плановое обследование, чтобы записали на терапию. Сокджин соглашается, послушно кивает головой и идет на крышу к Намджуну.

×

— Я действительно связал Чонгука и Тэхёна, — сознается тем вечером Намджун, когда они снова раскуривают одну сигарету на двоих. — Не может быть, — неверяще шепчет Сокджин и поджимает под себя руки, кутаясь глубже в тонкий плед. Летом действительно бывает холодно. — Это же невозможно. Они сидят напротив друг друга у края крыши, как и всегда. Это уже стало традицией. Рыжие отблески сигареты танцуют по Намджунову лицу, подсвечивая грубые шрамы. Отражаются в темных смеющихся глазах тонкими росчерками и тут же гаснут, чтобы загореться вновь. — Когда мне пришло уведомление от Канцелярии, что мой дражайший соулмейт наконец-то помер, унеся за собой все свои греховные преступления, они выразили свои глубочайшие соболезнования об ошибке в расчетах и предложили мне желание, — Намджун лукаво щурится, выпуская облачко горького дыма в черное небо. Сокджин задерживает дыхание. Да ну нет, не мог же Намджун… — Любое желание, — спокойно продолжает Намджун, заинтересованно прослеживая реакцию на лице напротив. — Гукки и Тэ тогда только познакомились и очень переживали, что это не судьба, хотя друг другу нравились. Мол, татуировка не проступила даже после встречи, а вдруг не? Ну, я и подумал, что не вдруг, а точно да. И попросил. Через неделю у них на шеях зажегся Поллукс, бета Близнецов. Сокджин не скрывает удивленного вздоха. Подумать только, Намджун изобрел чит-код. Чит-код, который использовал не во благо собственного здорового эгоизма, а который подарил кому-то другому. Ближнему своему. Дорогим сердцу людям, которые в нем по-настоящему нуждались. — Ты же мог попросить кого-то для себя, — Джин слабо потягивает остатки сигареты, не сводя с Намджуна восторженных глаз. Хоть так хочет передать все уважение, которое чувствует сейчас. И симпатию, да. Пора было признать уже, что ее он тоже чувствует. — Тэ и Гук верят в судьбу и на нее полагаются. Для них вопрос совместного счастья зависел от нее, — Намджун жмет плечами, как будто принять такое решение для него было действительно просто. — А я все равно клейменный, понимаешь? Таких не исправляют. Сокджин снова цепляется взглядом на выжженную черную дыру на шее, как будто кто-то затушил и продавил сигарету прямо под кожу. Намджун никогда не говорил, насколько это больно, но чисто фактически — Хосок сам сказал, после такого не выживал никто. Канцелярия своих ошибок признавать не любила, Канцелярия от своих ошибок избавлялась тщательно, но Намджун почему-то выжил. Наверное, это было даже больнее, чем получать все те шрамы, вырезанные ужасными поступками погибшего соулмейта. Соулмейтом, честно говоря, того ублюдка называть язык не поворачивался — отпетый подонок же. Как можно было так уродовать себя, зная, что где-то рядом ходит человек, к тебе привязанный? Особенно, если этот привязанный — Намджун? Сокджин не мог найти ответа на этот вопрос до сих пор. — Ты наебал систему, — наконец заключает Сокджин. Он до сих пор потрясен, восхищен и влюблен — куда больше, а потому добавить ему нечего. — Знаешь, — Намджун тушит сигарету о край крыши, развевая ее острыми рыжими искрами по июньскому ветру. — Я был бы не против наебать ее снова. И смотрит на Сокджина своими темными глазами. В них читается глубина, озорство, вызов. Затягивающий водоворот, который как бы приглашает: а давай? Сокджин в этих темных глазах видит все, но никак не пустоту. Плед соскальзывает с плеч. Окурок метким щелчком длинных пальцев летит в банку. Они с жаждой целуются, хватаясь друг за друга холодными ладонями в таком очевидном, наболевшем нетерпении. Намджуна хотелось до поджатого живота и дрожи в груди. Сокджин об этом думал так долго, что ему казалось, что этого уже никогда не случится. Оно случилось. У Намджуна на шее все так же зияет черным бесконечная дыра. У Сокджина кожа все так же чиста, только запястье покалывает — тонкой линией плетется самый первый в жизни шрам: неверность. За ним пролегает тут же второй — нетерпимость. На небе не загорается новых звезд, не освещаются ореолом старые. Но Сокджин готов поклясться, что того жара, сокрытого и рвущегося из груди, хватит для того, чтобы искусственно породить новую. Огромную, яркую и долгожданную звезду.

×

На безымянном пальце, тронутым страшной отметиной от ожога, у Намджуна теперь красуется тонкое серебряное кольцо. Это было слегка старомодным, совсем уж сентиментальным, но единственным, что они себе могли позволить. Уже полгода они только и делали, что целовались — украдкой при друзьях, никогда — на публике с открытыми шеями, и всегда — когда были одни. Пускай они жили совсем рядом, Намджун перебрался к Сокджину на третий месяц окончательно. Уходил к себе только убрать пыль с подоконников и забрать очередную порцию книг. Пришлось покупать вторую доску для математических вычислений — Намджуну собственной стало не хватать, а стены и двери имели свойство очень быстро заканчиваться. Сокджин был не против. Очень быстро вошло в привычку готовить на двоих, на двоих закупаться в супермаркете, а вечером после работы приходить в дом, где больше не было ни отчуждения, ни холода, ни одиночества. Они много говорили, часто спорили о музыке и даже дрались за просмотр фильмов. В шутку, конечно. Намджун все так же забивал свои шрамы чернилами. Сокджин вроде бы не протестовал, потому что и сам — покупал бабочек в банках. А вообще Сокджину с Намджуном оказалось хорошо, и он этому даже не удивился. Зерно хоть каких-то сомнений сразу же рассеялось, когда их впервые застукали Чонгук с Тэхёном месяц на второй. Во время одной из вечеринок они вышли покурить на балкон, а Джин с Джуном… Ну, в общем, они нашли себе занятие поинтереснее. Тэхён был таким бледным, что, казалось, вот-вот упадет в обморок — его держал за локти не менее шокированный Чонгук. Сокджин тогда по инерции хотел Намджуна оттолкнуть и открыл было уже рот, чтобы выдать бессвязный поток каких-нибудь извиняющихся отмазок, мол, это не то, о чем вы подумали, вам вообще показалось. Они с Намджуном почему-то никогда не обсуждали план отступления на случай вот таких казусов. Оказалось, на то была причина. Потому что этого плана не существовало и вовсе, даже в мыслях. Потому что Намджун его из своих рук не выпустил. Только крепче вжал свои огромные ладони Сокджину в бедра и криво усмехнулся. Уродливые шрамы (не)красиво изогнулись на лице, обнажая острые и твердые черты лица. Когда Намджун заговорил, Сокджин невольно задержал дыхание. — Это то, о чем вы подумали, — сразу же начал с козырей он так невозмутимо, как будто то, что они делали, было в порядке вещей. — И нет, вам не показалось, все так и есть. Тэхён пошатнулся и издал булькающий горловой звук. — Но вы же… У вас же нет метки? — он покосился на Чонгука в поисках поддержки. Чонгук честно постарался перехватить инициативу. — Хён, — осторожно начал он, пробегаясь взглядом по Намджуновым рукам, уверенно сидящих у Джина на бедрах. — Тебе же нельзя, ты едва выжил чудом и так… Канцелярия такое точно не одобрит. Понимаешь? Чонгук просто не хотел, чтобы Намджуну снова было больно. Тэхён не хотел смотреть, как на Намджуне снова распускаются страшными букетами бесчеловечные гематомы, как кожа лопается от ожогов, едва заживает, покрываясь розовыми рубцами, а потом снова расходится шрамами. А еще они оба до сих пор верили в судьбу. Да, Канцелярия была немного несправедлива, но их же с Чонгуком расчеты свели, правильно? И Юнги с Чимином, и еще тех соседей сверху, и родителей, и законы мироздания нарушать — это вообще преступление. Сокджин тоже не хотел, честно. Не хотел, чтобы Намджун страдал из-за него. Не хотел, чтобы это вот все вот так вышло. Было бы куда проще, если бы их друг с другом связали алгоритмы — спокойнее, стабильнее. И если бы это действительно было возможно, то он бы забрал себе всю эту боль, что испытал Намджун, но единственное, чем Сокджин мог ответить — это исполосованные мелкими шрамами плечи за каждый поцелуй, который он получал от Намджуна. И это почему-то ощущалось куда правильнее и куда счастливее, чем ждать всю жизнь непонятно чего, чтобы просто полюбить. Он любил уже — Намджуна. Просто они об этом не говорили, не принято было вот так. — Не всем везет так, как вам, — наконец разрывает Сокджин тягучее болезненное молчание, прикусывая губу. Знали бы Тэхён и Чонгук всю правду… И прежде чем они что-то возражают, Намджун, до этого только слушавший, наконец подает голос. — Нахуй Канцелярию, — говорит он, смыкая ладони на талии Джина в плотное кольцо. Едва заметно дергается от тут же прилетевшего в спину синяка, но даже не думает отступать. — Мне уже и так повезло. Они целуются снова. На глазах у окончательно обомлевшего Чонгука и все-таки упавшего в обморок Тэхёна. У Сокджина в груди так легко и так трепетно, что он, кажется, готов взлететь в небо, как гелиевый шарик — к звездам, вместе с Намджуном. С Намджуном, чьи губы немного обветренные и колючие. С Намджуном, который в открытую смеется над законами судьбы прямо в горячий поцелуй. С Намджуном, который умеет целовать голодно и жарко, но одновременно с этим до щемящего осторожно, что аж голова кружится и становится плевать на все фоновые возмущения макнэ — ну хёны, ну не при детях хотя бы! А Сокджину похеру. Он вместе с Намджуном, который о любви не говорит никогда, но всегда — эту любовь дает сполна. Чимин и Юнги принимают эту новость куда спокойнее. Чимин почему-то ужасно смущается от вида такого счастливого Джина и прячет покрасневшие глаза в шее у Юнги. Юнги выглядит торжественно. — Красавцы, — он одобрительно кивает, хлопая Джуна по плечу. Весь светится какой-то необъяснимой гордостью. — Давно уже пора.

×

Когда проходит ровно шесть месяцев (не то чтобы Джин считал), приходит пора тех самых серебряных колец. Это инициатива Намджуна, кого ж еще. Джин даже отпираться не пытается, знает, что это бесполезно. Что Намджуну уже давно все равно на скрепленные веками устои, и на систему в целом тоже. Они сидят на краю кровати, Джина мягко поглаживают прохладной ладонью по оголенной коленке. У него внутри что-то тает и натягивается от проступающих мурашек. Он украдкой смотрит на рельефные руки Намджуна и понимает, что любуется. По-настоящему. — Ты такой красивый, — тихо шепчет Джин, подаваясь вперед, чтобы положить свои руки Намджуну на щеки. Под пальцами чувствуется колючий намек на щетину — кажется, кто-то сегодня забыл побриться. Джину нравится и это тоже. — Ты, кажется, спутал меня с собой? — Намджун прячет глаза, в которых читаются крупицы пристыженного непонимания — ему уже очень давно никто не говорил простых комплиментов о внешности. Короткая пометка в уме: делать это минимум раз в день. Повторять чаще при любом удобном случае. — Ты просто себя не видел, йобо, — говорит Джин, устраиваясь у Намджуна прямо на коленях, чтобы сцеловать давнюю усталость и боль с прикрытых век своего мужа. От этого тоже — щемит в груди. Раз уж они решили быть до конца старомодными и сентиментальными, то у них будут и йобо, и супружество, и прогулки по парку, чтобы покормить уток, и выходные в картинных галереях, и отпуски на шикарных курортах Чёджу. Все, как они пожелают — денег заработали на жизнь вперед. Ладони Намджуна уже привычно ложатся Джину на бедра, но плавят так же, как в тот самый первый раз. — Ты точно уверен? — тихо спрашивает он, когда Джин начинает нетерпеливо ерзать у него на коленях и ощутимо толкаться бедрами навстречу. — То есть, мы и правда можем подождать до твоих сорока, если хочешь… — Господи, ты такой придурок, я не могу, — Джин отчаянно стонет Намджуну в кожу и больно прикусывает за ключицу. — У меня, блять, твое кольцо на пальце, я сижу у тебя на коленях, а ты спрашиваешь, хочу ли я подождать еще четырнадцать лет, чтобы мы переспали? Серьезно, Джун-а? — Это будет больно, — Намджун вроде бы предупреждает в очередной раз, но уже не настаивает и не отговаривает, мягким толчком укладывая Джина спиной на кровать. — Спасибо, кэп, — за нервным смехом Сокджин прячет возбужденное напряжение от нависающего над ним Намджуном. Охуенный. Красивый. Желанный. — Еще что-нибудь расскажешь или трахнешь меня уже наконец? Намджун вжимает его в кровать и отвечает призывным твердыми толчком паха к бедрам, от которого у Джина приятно крутит в животе. Обратной дороги нет. Обратно — и не хочется.

×

Намджун не соврал. На следующее утро было действительно больно. Шею жгло просто адски, клеймо проступало удушающими толчками, отдающими в грудь. Предплечья долго горели, а затем на них раскрылось сразу две широких кровоточащих гематомы — измена предназначенному; нарушение системы. Джин даже потерял на какой-то короткий миг сознание — эта боль взорвала мозги и перелопатила, и если бы не Намджун рядом, то он бы, наверное, добил себя окончательно горьким сожалением. Но сожаления не было. Ради Намджуна Сокджин был готов стерпеть куда больше, чем порваные невидимыми крюками раны и пылающую агонией отметину на шее. Когда Джина накрыл особенно сильный спазмический приступ, от которого едва ли не вывернуло прямо на подушки, Намджун решительным рывком положил свои ладони прямо поверх гематом и с силой надавил. Джин тихо завыл от боли, жалобно поскуливая. Перед глазами красно-серыми вспышками заплясали яркие искры. Боже, он точно помрет, он помрет здесь и сейчас, господи боже, но как же это того стоило… А потом все прошло. Когда его взгляд прояснился, а мозги, скованные болью, стали вновь адекватно воспринимать реальность, Джин обнаружил Намджуна раскинувшимся на подушках. У него на руках раскрывались ровно такие же кровоточащие гематомы. По плечам бегали мелкие шрамы — Джина ими отмечали после каждого поцелуя. Не так больно, если разово, почти царапина, но все вместе — просто сущий кошмар. — Джун-а, — охрипше шепчет Джин, боясь даже дотронуться. — Что происходит? — Я тебе соврал, — отвечает Намджун эхом сквозь короткие выдохи. — У меня было два желания. Первое — для макнэ. Второе — для тебя. Ты не достоин того, чтобы тебя уродовали из-за нас, йобо. Это неправильно. Сокджин неверяще проводит ладонями по своим плечам. Кожа гладкая, снова идеальная — ни единой отметины, только на шее черная дыра осталась. Намджун забрал все себе. Джин чувствует, как картинка перед глазами предательски дрожит, а у края глаз становится очень влажно. Раз, два — по щекам катятся горячие слезы, капают на смятые простыни, на бесконечные татуировки ногах Намджуна. Раз, два — Намджун вздрагивает, хватает ртом воздух и выдавливает из себя мягкую улыбку, от которой снова все переворачивается в груди. Дрожащей ладонью он хватает Джина за острый подбородок и тянет к себе. — Ну же, родной, — шепчет Намджун, поддевая твердыми костяшками больших пальцев мокрые дорожки слез. — Не плачь. Ты слишком красивый, чтобы плакать. Сокджин не может остановиться. Рыдает взахлеб до икоты, потому что это он не достоин Намджуна, не достоин такой любви и такого счастья. Потому что никакая система не сможет подобрать ему такого же человека, который безоговорочно заберёт у него всю боль, несмотря на то, что они ведь даже не чертовы с-о-у-л-м-е-й-т-ы. — Блять, — шмыгает носом и ругается он, заматывая вскрытые раны Намджуна белыми простынями, под которыми тут же проступает алая тёплая кровь. — Только не сдохни так, ладно? Я слишком тебя люблю, чтобы терять. Намджун смеётся. У него на ребрах от слов Джина расцветает фиолетовым синяк, но ему совсем не больно. Куда там — умирать! У него еще впереди целая жизнь рука об руку с мужем и гипотеза Римана, требующая доказательства. — Я действительно сломал систему. Представляешь?

×

У Сокджина идеально ровная кожа, у Намджуна — раскуроченная шрамами и рытвинами. Они с Намджуном неправильные — ошибки, баги системы. Их с Намджуном, на самом деле, быть в этой системе вообще не должно. Сокджин больше не выпускает бабочек из банок, чтобы скрыться от отталкивающих мыслей; Намджун не забивает свое тело чёрной краской, чтобы спрятать внешнее уродство. В этом нет нужды. Потому что у них на двоих — одна крыша, одна сигарета, одна постель, одна ошибка в матричном коде вездесущей Канцелярии. А ещё — у них выжженные черным клейма на шеях, серебряные обручальные кольца на безымянных пальцах и самопальные татуировки луны на лодыжках. И совершенно точно никаких мерцающих звёзд. Потому что Луна, пускай не такая величественная и возвышенная, не такая горячая и яркая, не такая амбициозная, но куда ближе и понятней их Земле. А большего им и не хочется.