main memory

Илья не мог нащупать грань между реальностью и крепким, до жути, касающейся плоти, правдоподобным сном, когда только-только двигался вверх, покоряя вершинки стримерской платформы Твич, от упоминания которой начинают заводиться шестеренки в сердце. Оно беспощадно выкрикивает молитвы и надежды, оглушая, но игнорировать упорно чуть проще, нежели глупый орган слушать, потому что — Коряков намертво убежден в этом — оно действительно глупое и до боли в животе смешное. Нелепое. Оно ждет, во что-то верит, а Илья своей головой думает обо всем этом совершенно в ином ключе и нервно шикает на вопиющее сердце, потому что оно, как никак, хрипит правдой. «Психология человека — чертовщина блядская», — все чаще возникает. Коряков своей натуре потакает и обещает ни в коем случае не возвращаться к саднящим мыслям о навязчивом прошлом. Но подозрительное оповещение (он самовольно растерял все контакты с людьми, которые любым образом напоминали ему, несли в себе хотя бы тонкий намек на ебанное прошлое, одолевавшее до ряби в глазах и ноющей боли в висках, препятствующее руслу размеренной жизни, преследующее и наступающее на пятки, поэтому, очевидно, написать ему больше никто не мог) с социальной сети (хотя на телефоне у него на постоянной основе включен режим «не беспокоить», а к компьютеру он не прикасался множество месяцев, потому что, казалось бы, одно нажатие кнопки — и весь хрупкий внутренний мир со звоном разбивается под тяжестью нахлынувших воспоминаний в каждой строчке), и Илья с неким интересом берет мобильник в руки. Уведомление, как оказалось, было из социальной сети ВКонтакте, но Коряков точно помнил, что старался отключить всевозможные. Кажется, из-за эмоций и горячей руки он проделал эту работу не так тщательно, как ему хотелось бы. Брови сводятся к переносице, и невольное вздрагивание как морозным дыханием будит противные мурашки, пробегающих по коже. Илья за одно только мгновение ощущает острую боль в уголках глаз, где обычно скапливается соленая влага, и винит себя за опрометчивость. Его никто не исцелит, не оправит от такой оплошности, а она точно-точно повлияет на него, ударив со всей жестокостью и выбив всевозможный воздух из грудины, который наскозь отравлен мерзкими воспоминаниями и привязанностью к чувствам и ощущениям, что вызывал тот затяжный, счастливый период извечно тусклой и однообразной жизни Корякова. И рьяно отрицать что-либо он не спешит, потому что сейчас неимоверно хочется прислониться лбом к холодному дулу пистолета и легким движением надавить на курок, пусть Илья всегда осуждал слабость и призывал ступать через трудности, как перешагивать глубокие лужи в резиновых сапогах — без опаски, без дискомфорта, с небывалой детской легкостью. Но что он может прямо сейчас? Заторможенным движением пальца касается экрана в области уведомления и жмет на него. Спустя несколько жалких секунд, взору Ильи предстает пост упомянутого ранее Дениса Коломийца, в котором нет текста, комментарии отключены («Да нахуя они нужны?», — он помнит. Отлично помнит), но зато есть темноватая фотография (и по качеству не отличающаяся особо), которая в памяти Ильи выжигает до тла все, не касающееся того дня. Он не был особенным, совсем нет. Но в тот день в нем щелкнуло неопределенное, повлиявшее на мировоззрение Корякова в целом. Взгляд, которым он обычно смотрел на всю суть, исказился, и ему дурно стало до невозможности. Дыхание учащается, и дрожь обволакивает. «Опять перебрал». Сердце отрицает эти бессмысленные слова, которые Илья вслух произносит для того, чтобы самому поверить в гнусную ложь, но даже стены одинокой квартиры в самом необжитом районе Москвы отталкивают эту реплику. Они не хотят, а Илья хочет. Хочет верить и не возвращаться в окутанный ослепляющим светом мир, где ему не местно. Он мрачный и не предназначенный для объединения с кем-либо. Ему стоило бы запереть себя в несчастной квартире, как в клетке, и не выпускать наружу. На фотографии только они вдвоем. Этот день они проводили в каких-то укромных уголках огромного Питера, которые так любил Денис, потому что — Илья даже не нуждался в произношении подтверждения его домыслов вслух от Коломийца — он чувствовал себя дискомфортно от бесчисленного количества людей. Они гуляли, наслаждались компанией друг друга и благоприятной погодой, изредка обменивались парой слов и — как странно оно ни было бы — держались за руки. Вот так просто: сплели пальцы и шли, не расцепляя их. Разве что по конкретному случаю, коим стала данная фотокарточка. Илья тогда машинально положил руку на чужую талию, но из-за ткани кофты так и не смог ощутить должное тепло, а затем они подолгу испытывали терпение друг друга — устемленный взгляд глаза-в-глаза, пронизывающий сильнее любого вихря мерзлой зимой. И — уверяет, убеждает — совершенно случайно они одновременно потянулись друг к дружке, сталкиваясь губами. И это не было нелепым, наоборот — в ту минуту это казалось самым что ни на есть логичным развитием события. И такое прикосновение почти что перелилось во что-то большее, но поцелуй не смог перейти во французский, потому что Илья не позволил. Он просто не мог, зная, чем оно кончится. Сейчас он бы тоже не смог. Но так хотел бы. Сердце все еще тосковало по блевотной любви к Денису, ставшему для Ильи самым болезненным и главным, ориентировочным воспоминанием. Он отказался. Отказался от всего, к чему упорно стремился годами, ради того, чтобы не заставлять Коломийца идти на жертвы. Денис ранимый и упорно это скрывающий — он никогда не смог бы пережить подобную потерю. А Илья возомнил себя самым отважным. Самым сильным. Но единственное, что он может — болеть по Денису, захлебываясь чувствами, которыми он насладиться не успел, но ошибочно прозвал любовью.

кровь к глазам поступает и не вижу ничего