До Ла-Манша и обратно

Планета постепенно начинает сходить с ума. Сезонное обострение самого страшного вируса в истории человечества всегда умудряется ёбнуть внезапно. Просто в какой-то момент люди просыпаются утром не с привычными мыслями о бренности бытия и размышлениями о суициде, а с чётким осознанием — пора готовиться к грёбаному Рождеству. Это ведь так по-взрослому — верить, что число в календаре способно разом вылечить весь геморрой и преобразить раздолбанную задницу в кристально гладенькую жопу младенца. Я ненавижу Новый год. Подобно этому махровому зелёному уроду, мечтаю каждый раз запереться в пещере и не вылезать из неё, пока обострение не закончится, и вирус вновь не уснёт на ближайшие одиннадцать месяцев. Сегодня только двадцать пятое ноября, а на улицах уже праздничный пиздец. Мишура свисает со всех щелей, яркие разноцветные гирлянды облепили витрины магазинов и стены домов, подобно рыбкам Гарра Руфа, что с удовольствием жрут пятки любителей острых ощущений, прущихся на пилинг ног. Есть в моём окружении одна такая чокнутая. Не удивлюсь, если в следующий раз она попрётся в лес и позволит гризли смачно облизать себя, потому что «медвежья слюна содержит множество полезных для кожи микроэлементов». Прав был старина Чак — на самом деле весь мир состоит из придурков. И мне повезло подружиться с их предводительницей. На входе встречает симпатичная хостес и вежливо приглашает нас к столику. Эрвин, в отличие от меня, здоровается и приветливо улыбается девушке. Простите, но я не настроен соблюдать нормы приличия. На улице минусовая температура, дует сильный ветер, загоняющий влажные хлопья снега за шиворот пальто. Я припёрся сюда по одной единственной причине — Эрвин сказал, что чай здесь неплохой. На свете не так много вещей, которыми меня можно выманить из дома в такую ущербную погоду, но чай попадает в эту категорию.       — Сделай лицо попроще, — улыбаясь, говорит друг.       — Сходи нахрен, — парирую я, усаживаясь на диван у окна. Специально выбрал это место. Обычно я стараюсь расположиться у стены, чтобы спина и затылок были надёжно прикрыты — армейские привычки не пропьёшь. Но сегодня особенный день: я не горю желанием весь вечер пялиться на разноцветные огни ёлки, что стоит аккурат напротив ресторана. Блядь, она светится так ярко, что её с космической станции разглядеть можно. Настроение откровенное дерьмо. Даже скрывать не собираюсь. У подошедшей официантки заказываю дарджилинг. Она активно пытается навязать мне десерт, но по моему взгляду понимает, что с вероятностью до ста процентов я запихаю клубничный чизкейк ей в глотку, если она посмеет принести его. Эрвин оказывается более щедрым. Соглашается на всё, что предлагает девчонка. Какой добрый воспитанный дядя, так и не скажешь, что полковник зелёных беретов отгуливает свой законный отпуск. Наслаждайся телятиной в клюквенном соусе и паштетом из гусиной печени пока можешь, старина, скоро Форт-Брэгг свистнет тебе и прикажет к ноге. В такие моменты не жалею, что свалил. На хую я вертел командование и их приказы.       — Годы идут, а ничего не меняется. Ты всегда без настроения в это время, — Смит по-доброму улыбается, приподнимая краешки тонких губ. При этом его исполинские заповедники, в которых, наверняка, водятся зубры, забавно сходятся на переносице, бросая тени на голубые глаза. Мне через месяц исполняется тридцать шесть. По факту не так много, а по сути чувствую себя на все семьдесят. Дед снаружи, dead внутри. Хотя, судя по тому, как плотоядно на меня таращится девчонка из-за соседнего столика, я, в принципе, ещё на что-то годен. Или же ей просто нравятся злобные гномы с тёмными кругами под глазами размером с Большой каньон.       — Ханджи с Моблитом возвращаются завтра, надо будет всем вместе встретиться, — под голос Эрвина можно уснуть, и это лучший комплимент от меня. Он спокойный, размеренный, перекрывает бодренькую музычку, что заполняет собой весь зал ресторана.       — Пусть сначала прививки поставят себе. Зная очкастую, она могла вляпаться в очередное дерьмо в буквальном смысле слова, пока моталась по джунглям Амазонки со своей экспедицией. Шило в её тощей заднице с годами разрастается всё больше, а Моблит капризы драгоценной жёнушки терпит и все старается исполнять. Жаль бедолагу, хороший был мужик и достойный морпех, пока не встретил эту ненормальную.       — Спасибо, — Эрвин благодарит официантку, пока та расставляет перед ним тарелки. Я лениво пододвигаю стеклянный чайник, под которым горит свеча. Запах приемлемый, на цвет тоже сгодится. Возможно, чай здесь, и правда, неплохой. Делаю небольшой глоток и прикрываю глаза. Вполне годное шампанское, а не тот шлак, что толкают в магазинах с завышенным ценником, якобы, привезённый прямиком из Индии. Утончённый мускатный привкус с нотками винограда оседает на языке и ласково щекочет рецепторы. Впервые за день исчезает желание побиться головой об стену. Мне даже почти начинает нравиться этот вечер.       — Вкусно?       — Сойдёт, — киваю Смиту и замечаю, как его плечи расслабленно опускаются. Не нервничай, приятель, давление подскочит. В твоём возрасте стрессы запрещены. Ну, не считая вооружённых рейдов и захватов особо опасных преступников и террористов, покушающихся на наши жизни. Боже, храни Америку. Дядя Сэм может спать спокойно, пока такие бравые ребята стоят на страже твоего порядка. Эрвин начинает трындеть. Новостей у него накопилось достаточно, хватит на ближайшие пару часов. Слушаю его размеренный голос и ловлю себя на мысли, что скучаю. По старым денькам, задушевным разговорам у костра, по самому Смиту и даже по очкастой. Была в этом своя эстетика — осознание, что каждый момент может стать финальным. И огромные звёзды, раскиданные на небесном полотне, будут последними, что увидим, прежде чем наша кровь впитается в остывший песок Дашти-Марго. Классное было время. Я хотя бы понимал, ради чего жил. Пока не встретил его, и приоритеты разом не поменялись на сто восемьдесят градусов. Не верю в совпадения и знаки судьбы, но вселенная точно надо мной насмехается. Стоит позволить предательской мысли ядовитой змеёй заползти в черепную коробку, как колокольчик над входной дверью громко брякает, впуская новых посетителей. Вместе с собой они тащат внутрь холод и таящие на одежде комья снега. Я даже отсюда вижу, как белая крапинка превращается в капли воды и впитывается в каштановые пряди волос. Ты подстригся? Напоминаешь теперь мальчишку, с которым я познакомился шесть лет назад. Мне недавно стукнул тридцатник, тебе было всего девятнадцать. Тогда тоже шёл снег и было пиздецки холодно, поэтому я на секунду даже обрадовался, когда ты, пробегая мимо, пролил на меня свой горячий кофе. До сих пор помню эти огромные глаза, заполненные первобытным страхом и паникой. Подумал, что злобный карлик тебя прибьёт на месте. Начал лепетать слова извинений и пытался устранить пятно на моём бежевом пальто, размазывая кофейно-сливочную жижу ещё больше. Я тебе так никогда и не признался, что застыл тогда не потому, что злился и сдерживался, лишь бы не врезать тебе. Нет, сладкий, я просто натурально выпал из реальности и таращился на твоё покрасневшее лицо, отчётливо осознавая, что вляпался по самую макушку. С тех пор мало что поменялось. Во всяком случае, эффект шумовой гранаты всё ещё главное оружие в твоём арсенале. Таращусь на растрёпанные пряди волос и уже скучаю по небрежному пучку, что ты на тяп-ляп сооружал на башке. Твоя шевелюра мне нравилась, ты отращивал её годами, стараясь мне угодить. Наматывать жидкий каштановый шёлк на пальцы, чтобы потом резко дёрнуть, приближая к себе твоё вылепленное из мрамора идеальное смуглое лицо — то, что поистине доставляло мне удовольствие. Вместе со своей спутницей садишься в противоположном углу зала за небольшим столиком. Галантным жестом помогаешь миниатюрной блондинке снять шубу из искусственного меха. Животных на лоскуты эта зоозащитница никогда бы не пустила. Хистория всегда была мягкохарактерной и чересчур доброй. Странно, что дочь губернатора выросла таким невинным цветком. Им всем полагается поголовно быть стервами с завышенным самомнением. Дети, воспитанные с золотыми ложками в задницах. Знаю, что бы ты сейчас сказал — не греби всех под одну гребёнку, Ривай, давай им шанс. Впрочем, ты всегда умел находить себе людей под стать. Странно только, что со мной просчитался, впустив в свою жизнь морально разложившийся труп спецназовца, наёмника и убийцы. Эрвин продолжает говорить. Я продолжаю жрать тебя взглядом. Очерчиваю разлёт широких плеч, обтянутых плотной тканью чёрной водолазки. Без своих пёстрых футболок с дебильными надписями ты кажешься взрослее. Не могу понять, что чувствую по этому поводу. Такого тебя я не знаю, не успели познакомиться. Разбежались раньше. Всего год прошёл, а будто целая вечность. Знаешь, как это хреново, когда читаешь книгу с увлекательным сюжетом, и лампочка в комнате резко перегорает, погружая помещение в полнейшую темноту? Ты был моей книгой, Эрен, моей романтической прозой с элементами триллера и комедии, с сюжетом, который я никогда не мог предсказать. А потом исчез и забрал с собой весь свет. Из-за чего мы разошлись? Блядь, даже вспомнить не могу, и в этом вся соль злой иронии. Мы расстались не из-за твоих пубертатных загонов и скандалов. Не из-за моей посттравматики и резких пробуждений посреди ночи (пару раз даже пытался тебя придушить). Я терпел твой вспыльчивый характер, неумение думать, прежде чем действовать, ревность к каждому встречному-поперечному и ещё миллион недостатков. Идеальным ты никогда не был, стоит признать. Но ты смирился с моей перманентной неприязнью к окружающему миру, вечно нахмуренной рожей и тараканами в голове размером со здорового кота. Мы как-то умудрились спеться и притёрлись друг к другу, пять лет протянули, чтобы потом разосраться из-за откровенной хуйни. Вот, в чём сок. Я не помню начало ссоры, но помню, как ты собрал свои манатки и ушёл, хлопнув дверью. Кстати, тоже в ноябре. Я уже говорил о грёбаной иронии? У судьбы говнистое чувство юмора. Хистория садится рядом с тобой, а не напротив. Расстояния между вами так ничтожно мало, что она может заглянуть в твои красивые глаза и увидеть, как в водах Ла-Манша бликуют тёплые солнечные лучи в разгар августовского сезона. Мы были там, помнишь? Полетели на третий год. Тебя манило Опаловое побережье Франции, а я никогда не умел тебе отказывать. В Ле-Туке было жарко и многолюдно, но ты умудрился отыскать дикий клочок пляжа, чтобы исполнить свою мечту и голым побегать по нагретому за день песку. Я смотрел, как карминовый закат облизывал твоё тело, окрашивая его в бронзу. Тёплые волны щекотали ступни, брызгами разбиваясь о загорелые ноги. Мне хотелось тебя сожрать или же просто прижать к себе так сильно, чтобы спрятать у себя под кожей. Запихать так глубоко за рёбра, чтобы выбраться никогда не смог. Но ты споткнулся о торчащую ракушку, подбитой птицей полетел вперёд, вспахав носом песок, и разрушил всю магию момента. Не помню, чтобы когда-нибудь раньше так громко ржал. Ты обиженно дул пухлые губы и шипел, пока я обрабатывал твоё колено. Коварная ракушка стесала тебе кожу. Я поцеловал для надёжности, и ты довольно засопел, исподлобья наблюдая за мной своими аквамаринами. Красивый чертёнок, заставляющий меня улыбаться. Знаешь, что ты единственный, кому это удавалось? Нихрена ты не знаешь, Эрен Йегер. Я не успел тебе это сказать, как и миллион других вещей. Эрвин всё ещё говорит. Обожаю Смита за его монотонный бубнёж и ещё больше за то, что сидит к тебе спиной, иначе бы непременно заметил. Мне не нужен его сочувствующий взгляд, я в своё время их вдоволь наглотался. Они с очкастой почему-то решили, что бесплатные курсы психологии, пройденные на каком-то вшивом сайте, дают им право лезть мне в голову и пытаться объяснить, что жизнь не останавливается, а идёт своим чередом дальше. Я и сам это прекрасно знал без советов двух гениев, засыпал в своей кровати и просыпался в ней же, а потом шёл в ванную и смотрел на своё отражение. С гладкой поверхности зеркала на меня смотрел живой труп. Как один из ходячих мертвецов из твоего любимого сериала, но Дэрила с арбалетом рядом не оказалось, чтобы вышибить мне прогнившие мозги. Ты смеёшься громко и делаешь глоток малиновой бурды из высокого стакана. Опять заказал непонятное дерьмо, молись, чтобы в нём не было клубники, у тебя аллергия, идиот, а состав коктейлей ты никогда не читаешь. Дважды тебя откачивал, чуть не поседел, пока ты задыхался. Ходячая проблема. Чувствую себя сталкером. Таращусь, понимая, что в любой момент можешь заметить. Но мне сегодня несказанно «везет». Ты полностью увлечён своей дамой на вечер. Пододвигаешься к ней ближе, приобнимаешь за плечи и смачно целуешь в висок. Чашка в руках трещит, даже не осознаю, как отставляю её подальше, чтобы не расплескать остывший дарджилинг. Хистория, сколько помню, всегда мелькала рядом с тобой, но всё равно удивлён, что в конечном итоге твой выбор пал на неё. По росту выбирал? Кривлю губы в ядовитой усмешке, благо, Смит не видит, слишком увлечён гусиной печёнкой. Смотрю, как тонкие женские пальчики скользят по твоему лбу, убирая с него непослушные пряди. Мечтаю сломать ей руку, хоть и понимаю, что не заслужила. Допускаю мысль, что я не один такой, у кого она светящийся номер один в личном списке смертников. Моя однофамилица, наверное, тоже рвёт и мечет. Всю жизнь за тобой хвостом ходит, сопли и слюни подтирает, преданным щенком смотрит, а ты её не замечаешь. Ты очень здорово умудряешься притворяться слепым, когда тебе это нужно. Но что случилось? Аккерманы больше не в твоём вкусе? И снова — грёбаная ирония. Теперь понимаю, что чувствовала твоя названная сестра, когда видела нас вместе. В глотку мне вцепиться хотела и острыми ногтями разорвать, чтобы вместе с кровью весь дух из себя выхаркал. Надо отрыть её номер в старой сим-карте. Встретимся, посидим, перетрём за жизнь, как бывший и почти-бывшая-никогда-не-нынешняя одного говнюка. Но, что насчёт Хистории? Она из богатой уважаемой семьи с большими связями, чистая душой и сердцем, с симпатичной миловидной мордашкой и искренней добротой, которую не подделаешь. Она почти идеал человеческой особи, лучше среди хомо сапиенсов не встретишь. Однако… что она может дать тебе, Эрен? Вежливые диалоги без взаимных подъёбов и споров, способных разогнать скорость сердцебиения до семидесяти четырёх миль в час? Она способна зацепить тебя так, чтобы думать ни о чём другом не мог? Способна целовать и жрать твои губы, словно они самый вкусный деликатес? Способна вытрахать из тебя всю душу, чтобы до кровавых соплей и взрывов сверхновых на дне аквамариновых глаз? Она умеет молчать рядом с тобой? Просто обнимать, зарываясь носом в сладко пахнущую шею? Цитрусы и кардамон, я помню. Это удивительно, что ты ненавидел чай, но всегда умудрялся пахнуть, как один из моих любимых. Что ты чувствуешь, когда смотришь на неё? Тебе хочется утащить её на край света? Показать ей весь мир или же запереть в самом тёмном подвале и повесить на дверь тяжёлый замок, чтобы скрыть ото всех. Она ведь только твоя, только для тебя, другие не имеют права смотреть на неё. Ты часто говоришь ей о чувствах? Когда она кончает под тобой, выгибается и стонет, ты шепчешь ей на ухо, как сильно обожаешь и жить без неё не можешь? Ты её вообще любишь, Эрен? Или это такая же попытка забить чем-то кратер в груди, как у меня? Я вот пробовал. Честно. Я много раз пробовал, но терпел фиаско. У меня не могло получиться, ведь каждый раз в толпе людей я пытался отыскать тебя. Идея фикс. Наваждение. Зараза, шрапнелью засевшая где-то за рёбрами, которую даже опытный хирург не вытащит.       — Ривай? — в голосе Эрвина слышится беспокойство. Зовёт не в первый раз уже, а я отвлёкся. Извините, полковник, у меня тут ностальгия по просранным отношениям и скучашки-страдашки по человеку, который был важнее всех остальных. Имею право, на улице почти rain, на душе полный pain.       — Так что там с иранцами было? — я тебя слушал, Эрвин, хоть и нихуя не понял, но я слушал. Это, в принципе, моё стандартное перманентное состояние — слушать, что мне говорят, но не понимать. Эрен говорил — я тебя люблю. А я не понимал, за что. Я ведь бракованный был, повидавший дерьма мужик с кучей психологических травм и полностью отбитыми понятиями о добре, честности и справедливости. Я этих заплесневелых плодов с дерева нравов вместе с кровью сослуживцев столько сожрал, что в какой-то момент выработал к ним стойкое отвращение. Но ты показал мне, что бывает по-другому. Что можно оставаться хорошим, даже когда за спиной Джомолунгма из выложенных пирамидкой тел. Ты научил, что можно просто жить, а не выживать. И смысл не в сером безвкусном существовании, а в умении видеть глазами и ощущать на языке то, что раньше было покрыто толстым слоем сажи и копоти. Я так сильно тебя ненавижу, Эрен. За то, что ушёл, не обернувшись. И себя ненавижу, ведь мог удержать, остановить, притянуть к себе, обнять и привязать титановыми канатами, но не стал. Благородно отпустил, сука. Где я и где, блядь, благородство? Ты продолжаешь улыбаться, я продолжаю делать вид, что не хочу пойти домой, вытащить из комода беретту и вынести себе мозги, устроив шедевр абстракционизма в спальне, где мы раньше спали, трахались, просто лежали и пялились в потолок, обнимаясь. Я стараюсь туда не заходить с тех пор. Понимаю, что схожу с ума, в реальности такого быть не может, но всё равно чувствую твой запах. Он исходит от стен, пола, окон, шкафа, где твоей одежды давно нет. Цитрус и кардамон преследуют меня наяву и в кошмарах, а чай этот я не пью уже год. Официантка приносит счёт, Эрвин быстро расплачивается картой. Смотрю на наручные часы — оказывается, два часа уже прошло. Я бы ещё двадцать отсидел здесь, но точно сделаю какую-нибудь глупость. Ты меня не заслуживаешь — ты заслуживаешь кого-то получше. Улица встречает холодом и всё тем же ебучим снегом, но сейчас я ему рад. Он помогает отвлечься. Эрвин напоследок хлопает меня по плечу, говорит что-то о скорой встрече полным составом, а я только киваю. Иди, Смит, и не буравь меня своим пронзительным взглядом. Ничего нового ты не увидишь, всё тот же хреновый человек в хреновых обстоятельствах. Период ремиссии длился несколько лет, но в прошлом году закончился. А панацея осталась в ресторане. Возвращаться за ней я, конечно же, не буду. Домой заваливаюсь после полуночи. Катался по городу, круги наворачивал, всё так же проклинал придурков, считающих, что к Рождеству стоит начать готовиться за месяц заранее. Навстречу мне выкатывается жирная пушистая жопа. Бегемот трётся об ноги и оставляет на штанинах клочки чёрной шерсти. Беспризорник, которого ты котёнком подобрал на улице, превратился в полнейшего засранца, вьющего из меня верёвки. Спирт он не хлещет и голых женщин на дьявольские балы не сопровождает, но в целом кличку свою полностью оправдывает дерьмовым характером и самомнением, превышающим по высоте Эмпайр-стейт-билдинг. Пока усатое чудовище на кухне хрустит кормом, задом прислоняюсь к подоконнику и смотрю в серую стену. Здесь раньше плакат с Дартом Вейдером висел. Я его сорвал, потому что нахрен и Энакина, и тебя. С глаз долой, из сердца вон.       — Пойдём уже, — зову кота. Тот облизывается и походкой от бедра шлёпает в мою комнату. На пороге останавливаюсь, когда в кармане штанов тренькает телефон. Сообщение от незнакомого номера светится на дисплее непрочитанным. Открываю мессенджер и прежде, чем прочитать текст, тыкаю на аватарку абонента. Хистория Рейсс собственной скромной персоной улыбается мне с фотографии. Блядь, где я так согрешил? Помимо того, что людей убивал, ну так и они были пидорасами и ублюдками. Вчитываюсь в текст. Не знаю, сколько торчу на пороге, пока кот не начинает мяукать. Наверняка, дебилом называет и спрашивает у всевышнего, за что ему такой тормознутый хозяин достался. Подхожу к нему, сажусь на кровать и зарываюсь пальцами в мягкую тёплую шерсть. Чудовище мурчит, жмётся к бедру. А я глупо улыбаюсь. «Доброй ночи, Ривай. Извини, что пишу так поздно, сначала я сомневалась, стоит ли вообще это делать, потом три часа твой номер пробивала. Задача оказалась не из лёгких, ты очень хорошо шифруешься. Я знаю, что скорее всего Эрен меня убьёт за это, но я должна тебе сказать. Он увидел тебя сразу, как мы зашли. Мне кажется, он бы отыскал тебя даже среди тысяч людей, толпящихся в новогоднюю ночь на Таймс-сквер. Он никогда не терял тебя из виду, знаешь это? И сегодня тоже. Смотрел на тебя, когда ты отворачивался. Говорил со мной и улыбался, хотя я видела по глазам, как ему хотелось сбежать. Я почувствовала, как Эрен трясся, когда обнял меня. Он редко куда-то ходит с тех пор. Замкнулся в себе, ни с кем не видится. Мне стоило больших усилий вытащить его из дома, обрадовалась, что получится провести время с другом, а в итоге весь вечер наблюдала за тем, как его ломает от твоего присутствия. Не знаю, хорошо это или плохо, я никогда не понимала ваши отношения. От него одна оболочка осталась, а внутри ничего, пепелище. Ривай, прошу тебя, просто сделай что-то. Хоть что-нибудь. Эрен всё ещё твой и никогда не переставал быть твоим. Верни его себе».