25 дней до Рождества

За окном рябила метель, снежинки вспыхивали звёздами под холодным светом из медицинской комнаты и исчезали в ночи. Голуби устали стучать по налипшим снаружи хлопушкам и взлетели на чердачок спать. Людвиг с радостью позабыл немое усталое бешенство от этой мелкой и редкой дроби, сосредоточился на пациенте и на сочувствующем. Он неторопливо ходил взад-вперёд и искал растворы для примочек, жертвуя время и отчасти силы, чтобы «устранить боль немедля». Рукава мешковатого Зимнего тепла то и дело раскручивались, воротник раздражал царапины от птичьих коготков на тёплой шее; в кабинете неминуемо холодало. Фёдор, пулемётчик красных, то дремал с охотничьей шляпой на коленях, то незаметно вздрагивал, но не двигался с места. Он истолковал Людвигу, что в принесённом вещмешке только необходимое для дальней морозной дороги, но упорно заталкивал его пятками под скамью. Разведчик же RED ныл всякий раз, когда медик шевелил пинцетом с ваткой с правой стороны. -Ай! -Не тряси головой, - Людвиг наклонял её до самого плеча, так что когда он отвлекался, скаут с трудом напрягал мышцы, её поддерживающие. - Ещё зима не началась, а уши застудил. Где твоя шапка? -На-а-а... - Медик продолжил работать и ворчать неизменно дружелюбным тоном: -Наушники и кепка, ты дуришь. -Иы-ы, кхе, щекотно. -Одно неловкое движение - и ты перебудишь криком всю нашу базу. -Я могила, док... - произнёс он немного уныло и через минуту же сказал: - И как меня продуло без ветра, а?.. А домой как пойду? -Вот. Без шапки никуда. Скаут взвыл: на снежной карте завтра подерутся впервые за сезон, а когда шёл до Людвига, сияло солнце и метелью не пахло. Медик положил пинцет, открыл гардероб и, к смутным чувствам Фёдора, выкинул ушанку с антресоли парню в руки. -Раздобудь себе в ближайшее время, а пока ходи. Знаешь же, не лето на носу. -У тебя есть запасная? - В голосе пулемётчика не слышалось неодобрения. -Вряд ли. Я у ребят спрошу, одолжу. Многострадальное ухо скаута плотно набивалось ватками и вскоре чистилось для следующих компрессов, часто противно пахнущих, часто жгучих, чей жар отдавал в мозг и отчего разведчик отряхивался как лошадь, поскрипывая, под твёрдой рукой Людвига. -К Рождеству уже готовишься? - Фёдор попробовал доброжелательно нарушить тишину, Людвиг не отреагировал как на фоновый шум и ответил на второй раз с обыкновенным смешком: -Не рановато ли? Дней ещё... двадцать пять, ой, так мало. -Будешь кабинет украшать? -Ёлку нарядишь? - пробормотал скаут из-под ладони. -Голуби засидят, - грустно отрезал медик. - Ёлочные ветки больше подойдут, а с гирляндами уже поаккуратнее... -Даже мало-мальской не обзаведёшься? -Дональд, нет. Она недели не проживёт, а все лампочки после птиц мне и Делл не соберёт. Не нужно. Кто там? - Дверь приотворилась; после стука в комнате показался Тавиш, и Людвиг отчего-то перешёл на шёпот: - Чего не спишь? -Я думал, что ты тоже. -Болит что? Подрывник прошагал к нему, пряча свёрток. «Неа. Проведать решил, но смотрю, что ты занят...» -Садись. - Тавиш приземлился около Фёдора, заметил вещмешок и хитро подмигнул Хеви; получилось глупо. - Есть лишняя шапка? - и пулемётчик случайно показал миру своё глубокое замешательство, выдал несвязным междометием. - На зиму. -Будет, - сказал подрывник и тем отгадал мысли и пуще переволновал Хеви. Переменил тему, снова задал типичный вопрос: - Тебе ничего, что мы у тебя просто так сидим почти каждую ночь? -Не совеститесь. - Разведчик эхнул в знак того, что к Людвигу зачастую приходят не зря. - Мне приятно иметь с вами дело. -И нам с тобой. - Сердце Фёдора подтаяло, хотя в нём ещё с первых заморозков теплилось Рождество. -Но есть, допустим, те, кого ты недолюбливаешь? – оперся Тавиш на колени. – Начистоту. Раз их нет сейчас здесь, скажи. -Демо красных. Очевидно. Не компенсировал мне ни один погром. -Не впущу его, когда явится. ..В кабинете, действительно, недоставало праздничных вещей вроде венков или колечек из мишуры, фарфоровых ангелочков на дверных ручках, линии мерцающих огоньков. Безлюдная, жуткая темнота и морозец на улице в сравнении с озарённым всеми лампами кабинетом и благодушной маленькой компанией в нём подталкивали пулемётчика на раздумья о грядущих каникулах под звон бубенцов на шапках, ссоры о гармоничном размещении декораций, с горами всевозможных национальных блюд на столе и полуромантичным соседством с душистым хвойным деревом, кое-как выволоченным из леса на санях... Хрустнуло содержимое вещмешка от ботинка Тавиша, и Хеви вспомнил, что есть дела поважнее. Он снова разрушил оковы безмолвия, которые никому не мешали, но никого этим не смутил: -А который час? Людвиг подошёл к стеклянной дверце шкафчика с лекарствами, где прятался и будильник. «Ноль семнадцать, ещё не так позд...» Трижды грянуло: «С днем ро-жде-нья!», на середине влился и голос разведчика, и медик, быстро оглянувшись, отвернулся тут же, спрятал лицо в неописуемых чувствах. Макушку накрыла та самая обитая овечьей шерстью охотничья шапка, за плечи обняли две разные руки, одна из них выжала хихиканье, смущённое до последней степени. -Спасибо... - и дыхание застряло в лёгких, он оторвал ладони от глаз, и взгляд его упал на коробку шоколадного торта. Подрывник пока замешкался, развернул свёрток, в котором лежала так же щедро упакованная шкатулка. Людвиг сообразил, что вскрывать её на людях не следует. -А мой подарок на базе... - испугался Дональд и соврал, и сам воткнул ватку поглубже из-за относительно прохладного ветерка снаружи уха. -Носи мою шапку и этим радуй меня, надень и можешь быть свободен. Спасибо большое! - обратился он опять к приятелям, и его зажали в тисках рук; Фёдор поднял их с Тавишем, они ухватились за его плечи, замахали ногами и воскликнули нечто неясное. -- Презенты были заранее разбросаны по всему утреннему маршруту Людвига: на кухне медика ждал мешочек с его любимым чаем, в душе - обёрнутые в бумагу и подписанные кем-то из знакомых сорта мыла на многие случаи жизни, в том числе для наслаждения запахом лаванды в момент водных процедур. Всё время до предбоевой подготовки Людвига преследовал вопрос: «Как угадали?». Его лицо не переставало гореть ни на минуту, а губы уставали улыбаться, дужки очков гнулись от того, как часто их застенчиво поправляли. И он загодя подготовил себе почву для личного торжества, выпросил у обоих капитанов команд милый сердцу Виадукт, знакомый до последнего куста «царь горы». Шпион и скаут грызлись по поводу того, кто первый поздравит медика на выходе из ванной; Людвиг отчётливо слышал их споры, смеялся и медлил, пока Джейн не повелел всем решить проблемы как-нибудь и освободить пространство - и сам не пообещал выдать подарок «по итогам дня». Отличился и Пиро, столкнулся с медиком в коридоре едва ли не раньше всех и, без глухой маски, отважно всмотрелся в опущенные глаза, пока говорил пожелания почти экспромтом и с запинками. Солдат запретил угостить команду тортом, как и охапкой мусорной еды от скаута, приобретённой неизвестно когда и на какой ярмарке. Он же упорно командировал дежурному по завтраку, Деллу, не жалеть корицы для той части яичницы, усыпанной зеленью, тёртым сыром и мясными остатками с ужина, которая адресовалась имениннику, - пока сам Людвиг не предложил всыпать её позже, в конце рабочего дня, в полдничный кофе. Инженер же до последнего избегал ласкового взора, мало о чём спрашивал и поэтому терялся, впрочем, как обычно. -Я... я пытался не уснуть и подарить всё, как только ты проснёшься... - Он не потерял надежды, дождался, когда общежитие опустеет, и вручил пакет. - Сплоховал. -Не беда. -Полчаса оставалось, а я возьми и... - Медик принял всё, что растягивало пакет в стороны, тянуло его вниз и отрывало от хлипких ручек, и обменял на лёгкие похлопывания по плечу, наклон и вкрадчивый взгляд на тревожно-понурое лицо: -Всё хорошо, мистер Конагер, я ценю вас как прежде. Спасибо, что вы есть, - и не смог оторвать рабочую перчатку от его щеки, что загораживала треть обнажённых верхних зубов. -- Приободрившись, Делл ему в помощь на первых секундах нападения сгрёб в ящик раздатчик и – не поспел скрыться возле ворот, Ман-Ди раскроил ему череп. Снайпер перезарядил винтовку и навёл прицел на пулемётчика на исходе убер-заряда, его громко отвлекли: -Ман-Ди, Ман-Ди! -Ой? – Ему приспичило всадить пулю разведчику между бровей, под ушанкой. -Не обижай медика, у него… -Очень-то хотелось, - он оглянулся. – Это ты шапку увёл у него? -Скинь нам лучше. Снайпер замахнулся банкате и отбросил к ресэплаю, скаут с обрезом выпрыгнул вслед за снарядом. Вражеский стрелок не прервал бы их беседу, вымученную с одной точки зрения и безвинно-приятельскую с другой, - он заблаговременно слинял с базы по личным соображениям и страхам "не угадать предпочтения дока". Медик поначалу изумлялся, почему он чаще товарищей остаётся в живых и по нему не ведут целенаправленный ковровый огонь. Виски оставались в целости, а петарды ещё обжигали пятки, когда он улепётывал к спавну и ожидал там в затуманенных от тепла очках воскрешения пациентов, да Вечный покой почёсывал ему лопатки время от времени. "Шпион!" - он тыкал на размытый силуэт или облачко в человеческий рост на самом краю карты, обсыпал его шприцами и даже попадал; однако лезвие в умелых руках рано или поздно его настигало, облекало хозяина в халат и давало проникнуть к инженерскому гнезду. Людвиг присоединялся к куче-мале в закрытом помещении, и когда в очередной раз обнаруживал спая, волны дружественных ракет подбрасывали его к потолку, как и всех. Взрывы издевались над ушами, непрестанно сверкали огни, где-то вопил Тавиш и бросался с бутылкой в углы. Шпион наспех заваливал кого-нибудь, маскировался, изображал причастность к поискам и вновь расстраивал их следующим убийством. Людвигу не удавалось убежать, Амбассадор срабатывал безотказно как винтовка. Хеви сглупил единожды и выкинул медику сэндвич, перевязанный лентой с бантиком, к тому же тугим; в намерении откусить порядочный кусок в стороне от ткани тот упустил двух товарищей из-под луча медигана да на респавн и сам туда отправился. Из RED находились те, кто щадил Людвига, и те, кто не знал оправданий для перемирия. Имениннику не приходилось выбирать за пациента, кого жалеть или казнить, но убера ему как нарочно не срывали. Точка переходила под противоположные юрисдикции, Администратор разжигала будничную рознь напоминаниями о времени. Минуты тянулись часами, огнемёты и содержимое тел топили снег до голой земли, тяжеловесы поскальзывались на замерзшей на металлических кругах крови и спотыкались о брёвна, Джейн удачно окунался в сугробы после прыжков и вёл боевые действия оттуда, пока похожий орёл не обсыпал его с крыши. Ман-Ди потехи ради баловался снежками, что метал за шивороты и которыми сбивал обоих прыгающих скаутов ценой обездвиженных рук. Случалось, что крит снимал Людвигу здоровье до одной-двух единиц, с коими он доползал до цистерн и где звенел Ампутатором для себя и людей. "Помяли медика!" - вскрикивал тогда кто-то из BLU, своим примером призывал вращаться вокруг медика в казоцком кике, забавлять его, - или живо настраивал союзников против безнравственных дикарей и охранял Людвига в его насмешке как экспонат. Тот никогда не мог точно ответить, кто снял ему ХП до полусмерти, и молча и слепо покровительствовал атакующим друзьям, настаивал на том, чтобы раздатчик не переезжал с обыкновенного места. Победу с общим счётом 3:1 он не посчитал заслуженной, но её хватило, чтобы Джейн пожелал видеть торт на кухонном столе со всеми вытекающими церемониями и заметно подобрел в принципе. Ради такого и Пиро избавился от противогаза и уселся в компании. -Только, Людвиг, ешь тебя блохи, мойся теперь не до моей очереди! – ворчал капитан BLU с извечным шлемом на пол-лица, принёсший медику в дар Арбалет с рукотворным и дилетантским светло-голубым узором. – Как можно любить эту лаванду! -А как ты не нашёл аромата мужественнее, чем манго с абрикосом, я удивляюсь/ - Подрывник посмеялся в полную кружку скрампе и намочил себе нос. -Молчи. Сколько, говоришь, тебе исполняется? – Солдат первый взял кусок бисквита двумя вилками, своей и Тавиша. Людвиг пробежался глазами по неснятым свечкам: -Сорок… семь. -Ни черта се. -Хотите сказать, что я здесь самый старый? -Нет, самый мудрый. - Делл получил свой отрезок торта, но не прикоснулся к нему до медика. -Это в каком году ты родился? – продолжал Джейн допрос. -Восемнадцатом. -Старше Советского союза, - пробурчал Михаил. -И проживёт дольше него, я ручаюсь! – Кулак солдата с зажатой в нём вилкой обрушился рядом с тарелкой. Людвиг прошептал: "Давайте не о политике", и его послушались. Пока все открыто признавали дивный вкус торта, медик сомневался в правильности загаданного желания: на военной ли базе синих ему про себя желать здоровья и долголетия обеих команд?.. Мытьё посуды повесили на дежурного инженера, а Людвигу не разрешили помочь, и он отправился сортировать презенты, а раньше всего – плотно набитый пакет от Делла. Он мало того что пожаловал декоративные мини-турельки, ночники, вязаные носки и пряники, - не забыл о животных и сшил им из своей поношенной куртки вроде лежанки; Людвиг достал из чулана складную лестницу, чтобы растолкать птиц в их уголке, заодно почистить его и оборудовать постелью. В таком виде, чуть выше стационарной пушки, с висящей на медигане пуховой горой, в окружении побеспокоенных голубей, его застал Пиро, заново экипированный. -Если ты пришёл что-то сообщить, сними фильтр, - Людвиг вцепился в потолочную балку и сжался, когда посмотрел на него. Поджигатель протянул ему блестящую коробочку наподобие сигаретной пачки, но длиннее, как от каминных спичек, и шире, как походная фляга. Медик не разобрал её назначение, даже склонившись до сдвига лестничной ножки и паники; он выдохнул с нервной дрожью и спустился на его уровень. – Давай, объясни, что это и от кого. -Ку-ху-кху-хум. Ху-ху-у! «От инженера», - сообразил Людвиг и чуть не сказал "Хватит подарков от него, слишком много, я без них им дорожу", побоялся за неверное толкование в непрошенной передаче слов. Пиро движением большого пальца щёлкнул крышкой, и вспыхнула светло-сизая горелка; на её высоком и объёмистом пламени можно было вскипятить чайник или небольшую кастрюлю – как раз для остывшей в ходе операции порции ужина. Видя очарование огоньком, Пиро потряс зажигалкой и показал, что огонь этот трудно потушить воздухом… и от него над головой распалился огонь натуральный, но с чёрным коптящим дымом. Людвиг закричал, поймал обожжённого голубя, почти что феникса перед обращением в пепел, чуть не расплавил им перчатки, сбил ногой ведро с отходами от недавнего вскрытия и окунул туда, бьющего крыльями и тем прибавляющего к области поражения. Завёрнутый в слизистые биоматериалы и придушенный ими в суматохе, полупернатый с волдырями на оголённой грудке расслабил конечности и успокоился, глубоко задышал. Медик услышал дёрганые вдохи-выдохи над собой, бормотание сквозь противогаз, скрежет перебираемых пальцев в таких же перчатках, но, по сравнению с медицинскими, огнеупорными, - и на секунду почувствовал неистовую жажду расправы, но вовремя обуздал её. Стиснул зубы и поэтому ничего не сказал, предположил, что Пиро мигом раскаялся в оплошности. -Ху-х-ху-ху? -Нет, не Архимед. А если бы он?! Молчание. Поджигатель стоял съёженный и разминал ладони в искреннем сожалении, Людвиг сидел на коленях и сопел, укутывая голубя в органы. "П-принеси л-л-лёд из холодильника"; тот оступился, сшиб и разбил пару баночек ненароком, но замороженный кусок из морозилки добыл. Он, плоский и увесистый, не исправил бы положения, птица боялась его и не подпускала к животу. -Я к Уберменшу. Придержи. - Людвиг доверил питомца ослабевшим от страха рукам и отшагнул за обрывком простыни и за некоторыми прочими наполнениями внутреннего кармана. – Только молчи, ради всего святого. Отвечай, что ничего не знаешь, ich flehe! – Тот отчаянно кивал и долго не отнимался от голубя, когда осторожно передавал его Людвигу. – Gut… Молчи, понял меня? Я скоро вернусь, сведаю, как его лечить, и вернусь, только Джейну молчи, я быстро, - он тарахтел без голоса, запахивал Зимнее тепло, располагал страдальца в шапке, искал дверную ручку. -- Пока он продирался через лесные сугробы, проваливался и сворачивал колени во рвах, вынимал ноги без сапог, набивал их доверху, врезался в деревья и порошил себе спину и непокрытую голову, темнело. Последние обитатели чащ и полян находили ночлег, и сумерки заботливо скрывали их следы в густеющей темноте. Людвиг дышал скорее в кулёк с голубем, чем на собственные руки, прилипающие к резине изнутри, всё плотнее начинял снегом самодельный кармашек-компресс в простыне. За его спиной розовел закат, словно стеклянный и хрупкий от морозца. Последние солнечные лучи потухли за несколько морганий, ещё немного – и пришлось ориентироваться на ощупь. Людвиг проникся чувствами наёмников RED, когда они с тянущими или режущими болями шли к нему и несли больного на себе. Ощутил это переживание и навязчивый страх не дойти до конечной точки, заплутать, присесть от усталости на полпути и заледенеть, которое доводило до лютого раздражения по каждому поводу: из-за промокшей обуви, вспотевшего лба, окаменевших ладоней, неуважения дока с первых секунд полуночного приёма. Первый день зимы, её увертюра, - а она уже входила в полную силу, больно приклеивала очки к носу, румянила уши и стирала краску с лица. Медик не мог определиться, куда ему идти и какому суеверному чутью повиноваться, греть голубя или остужать, давать ли простыне промокнуть от снега, чтобы птица с пылающей изнутри кожей околевала там. "Может, стоило человеческой мазью обработать, может, спасло бы… дурак я". Тропа, выглаженный намёк на неё, утонула в бездне, звёзды замерцали в паутине чёрных облаков. Невдалеке взвыли всамделишные дикие звери, голубь забился и застучал было крыльями, но раны потушили его испуг. -- С инеем как пеплом на голове, оставляя мокрые следы и снежные комки за собой, тщетно отряхиваясь поочерёдно обеими руками, нежно приминая питомца к себе, содрогаясь и стуча зубами, не узнавая дороги от конденсата на стёклах, Людвиг тихо протопал на второй этаж базы. Притворился открывшему ему дверь Инжи, что явился к Шпиону по его звонку, а в свёртке – одолженные вещи, раздеваться не стал, с вышеупомянутым недовольством приулыбнулся на реплику о хлопотливом путешествии в День рожденья. Дробно и отрывисто постучал по железному полотну, Поджиг отворил ему, и онемевшие ноздри ожили от насыщенного и спёртого духа плесени, лекарств, – что диковинка для медика красных, - и мяса во всех его состояниях. "Wer ist das?" - послышалось в глубине операционной, подручный грубо прошелестел имя гостя. Судя по тому, что Людвигу уступили место за порогом, Уберменш отозвался положительно, например, подманил с явной неохотой. "Spiel weiter", - взглянул он на Поджига и уставился на медика синих, на шапку, безнадёжно напитанную водой, в его пригоршне. Его нагло оторвали от увлечённой кропотливой резки внутри тела, живого или мёртвого ли, под белой испачканной тканью, возможно, предыдущим халатом, - сам же Уберменш на днях вжился в чрезвычайно идущий ему Бич небосклона и в Пик патриотизма, фуражку, что нашла место на вешалке только на время грязного труда. Выжидающий и негодующий, холодный как этот декабрьский день взгляд за трещинами в линзах, матово сверкающих от лампы, практически вышиб дар речи из Людвига. Он дал Уберменшу разворошить птичье гнездо и изучить голубя, кратко изложил произошедшее и попросил о помощи, не назвал ничего стоящего из неотложных мер и принял его угрюмое "Идиот…" достойной наградой. "Я всегда говорил, что от вашего Пиро пользы нет и быть не может". Кому и когда он говорил это, неведомо и Поджигу. Его скрипка разливала мелодию трогательных надежд и непреодолимого стремления к лучшему в этой удручающей, захламлённой, однако тёплой до духоты обстановке. Людвиг изо всех сил вслушивался в неё и надеялся найти в ней избавление от локальных тревог и тошноты от смеси побочных эффектов горе-врачевания. Он рассматривал вонзённые в дверь шприцы и посуду с вырезками, нарочно даже не косился на Поджига и его игру, подгонял в уме плесневые наросты под очертания предметов и фигур. Сжимал в кармане, в кулаке горсть зёрен на случай, если его феникс выживет. Он назвал лекарство, которым год от года сводил химические ожоги Демомана, и уточнил, поможет ли оно. Уберменш оттолкнул его шипящим и почти угрожающим словом, продолжил выщипывать обугленные обломки перьев и делать надрезы по краям испорченных участков тельца. Людвиг догадывался, но ни в какую не верил, что его стац способен вырастить новую голубиную кожу взамен поражённой и удалённой; волновался о том, полетит ли голубь как в былые времена. Он был из тех старожилов, каких медик тайком засунул в клетку и увёз с территории университетского кампуса, какие прожили с ним годы душа в душу и были вырваны из лап старости магией на Манн Ко, - потерять его было бы великой неутешной трагедией, к тому же неуместной в сём времени года. Уберменш в несколько секунд снял кусок опухлой и багровой шкурки и обнажил косточки, Людвиг шагнул и замер почти впритык к его локтю; Поджиг, чувствуя его испуг, особенно шумно скребнул по струнам и обратил его внимание на помеху в стройной музыке, не смутился злобной, но кратковременной ненависти патрона. Заигрывает, да как он смеет. "Теперь… стац"; Людвиг не ошибся. В нём всём не угасал немой вопрос, как голубя не разрывает от его луча, пусть приглушённого до минимума, и чем в таком случае отличается его стац от данного, отчего такая несправедливость. От прямой просьбы к инженеру о регулировке, от сообщения Администрации о надобности иногда лечить животных, от личного бесстрашия за чужое существо, - выбор, верное решение в котором может ни на что не влиять больше. Лучшим подарком Делла будет, точно, регулировка стаца, если это возможно. Скованный дрожью от насквозь промокшей одежды, клиент предложил пачку слегка помятых от ходьбы денег как добавление к несказанной благодарности за услугу с барского плеча. Уберменш ввернул фразу, и основную мысль её Людвиг не уловил, хотя, подумал он, Штутгарт лежит не столь далеко от Дрездена. Так что он принял перевязанного, еле шевелившегося голубя даром, на бегу завернул в потемневший и потяжелевший от влаги комок, утрамбовал в шапку, отпечатал ими пятно на груди и выскочил из кабинета, с миазмами в котором уже свыкся, чтобы не отнимать ни капли времени. Спускаясь, он хмыкнул: отчего наёмникам на этой базе не спится? он хотел не хотел, нарвался на Демо. Попытался скрыться из виду, но тот перевесился через перила и так гаркнул, что тишина пригрозила последствиями. -О, ты откуда? -От Шпиона. -Да брехать-то, ему точно не до тебя. - Руки едва не уронили шапку. – Дойдёшь до него или нет, или гулять у нас будешь, греться? – Демо убавил громкость, к его счастью, и не дал минуты на сочинение новой лжи: - Скажи, от кого уходишь, реально, что ли, от Шпиона? -Ты не поверишь, - и перебил пьяное ругательство: - От Уберменша. – И ругательство таки состоялось, но с оттенком чистосердечного поражения. Людвиг остался стоять под уровнем ступней Демо, в зоне вероятного пролития алкоголя. -И что ты делал у него? – Шёпот сжевался до безобразия. -Голубя носил посмотреть, он орнитолог. -Ни-че-го-се-бе, и он реально думает, - красный облокотился к нему, - что имеет право нас лечить на этом основании? -Не знаю, - он собрался идти, опустил ногу на ступеньку ниже, и на предыдущей растеклась заметная лужа. -А голубь-то важный? -Что?.. -Если б ты не добежал до него и с ним что-то… это, сильно бы горевал? Людвиг решил не отзываться; поджал губы и ушёл. Навстречу ему, поникшему и утомлённому ознобом, выбрался и Ман-Ди, смахнул крошки с губ. Медику показалось, он слышал всю болтовню и нарочно ждал его. Поинтересовался состоянием того, кто задремал сразу по пробуждении от стаца и ныне отдыхал от боли, и выдал: -Я тебя провожу. Отвергнул любые препирательства. Попросил подождать, когда он сбегает наверх к себе, а перед тем вынес из кухни, где коротал час с проникновения гостя на базу, банан и почистил для него; медик откусил и потом вспомнил, что забыл о вежливом отказе. В душе обрадовался этому трепетному и как бы нерезонному ожиданию как лучшему из моментов уходящего дня. В одной руке спелый банан, недолговечный, но приятный и своевременный гостинец, в другой – живой, восстановленный из обгоревшей тушки голубь, их каким-то образом вернут домой по темноте, чего ж ещё? -- Ман-Ди едва касался сугробов фонарём, окунал ноги в оставленные вечером следы в обратную сторону, и Людвиг в его шапке с помпоном, со сжатыми челюстями брёл за ним шаг в шаг, с трудом балансировал, падал на бок, садился, но охранял куль с птицей как зеницу ока. Иногда осматривался; видел густо занесённые ветки, осевший на стволах снег, расступающийся от света мрак, отпечатки звериных лап. -Кто тут только не водится, - дышал Ман-Ди паром вполоборота к нему, - живём, а? Заодно с рюкзаком он намеревался нести и голубя, Людвиг храбрился говорить "нет", потому что не обижал, - и улыбаться на солнцезащитные очки снайпера. Тот переменил осенний жилет на пуховик с тёмно-серой меховой оторочкой капюшона, а шляпу – на стёганую фуражку, но не облегчал прямого большого носа от широкой оправы и потому не мог замотаться в шарф, связанный мачехой в начале жизненного пути, по самые круги под глазами. Людвиг сзади него чувствовал себя пеньком-гражданским, которого по приказу начальства ведут делегацией сквозь дремучие и опасные зоны. Снег хрупал под подошвами, чавкал в сапогах, ссыпался с деревьев от слабых ветерков, которые часто долетали до низин и щелкали по носу. -Спасибо, что с поля боя не снимал. – Снайпер остановился, оглянулся, переспросил; качающийся фонарь разбросал по нему страшные длинные тени. -Да на здоровье. Я и других уговаривал это делать, не слушали, паршивцы, - и прежде чем поднять ногу для неровного шага, произнёс: - Банан ещё будешь? -Нет. Погоди. Ман-Ди поставил фонарь и уселся поближе к голубю, которого выпутывали из простыни и терпеливо пробуждали горстью зёрен. Он сам не столкнул с себя ни сантиметра ткани, раз-два повалился, но дотянулся клювом до проса. -Лучшеет? -Я думаю, да. -Вот, на… - Снайпер выгнул руку и достал из бокового кармана рюкзака фенечку с цветными камешками и узелками, похожую на ожерелье для взрослой крысы, медленно, чтобы не спугнуть голубя, положил рядом с ним, в кепку. – И пусть всё обойдётся, ключ-замок… - Медик чуть не прослезился. -А где-то в этих краях мы Шпиона с того света выкуривали, ты помнишь? – продолжил Ман-Ди. -Да, здесь? -Забыл, что ли. Вот же, четыре ясеня, - он указал варежкой вбок, - я настоял, чтобы мы тут пересеклись. В такой же вечер, когда холодно, снег сыпучий и за километры ни души… -Вечер? -Ну, ближе к двенадцати.. для меня это вечер. А тьма египетская, правда, как будто скоро рассветёт, - и хрипло выдохнул вместо усмешки, тихо снял лямку с плеча и вытянул длинный и узкий оранжево-красный шарф как сухую замену пелёнки для птицы. – И, Людвиг. -Чего? – шептал он. -Ты же к Шпиону ходил. Как он там поживает в своём вольере? – вдруг перешёл он на беззлобный сарказм. -Чудно. -И чего ты струсил, с нами не поделился? -Демо поделится, - нахмурился Людвиг. -Вот урод. Не ты, но и ты хорош ему обо всём рассказывать. -Он оказывал давление. -А ты его передави. - Он испугался, что нарушит покой птицы повышенным тоном, и потому зашептал дальше: - Это не составит большого труда, его иногда хоть плевком перешибёшь. -Он не хозяйничал в твоей спальне… -Он и нам полбазы переколотил, что ты думаешь, притерпелись. – Ман-Ди взял снег в ладонь и пожалел, стряхнул его, но крошево уже растаяло. – Я поговорю с ним, вытрясу дорогу до твоего кабинета, - он весело ухмыльнулся. -А кто у Уберменша лежит? – Медик завернул голубя в шарф и в шапку, приготовился идти. -Шпион и лежит. Попался ему, инвиз не помог. Чудно всё у него, говоришь? поверю, ты его видел и всё знаешь". -- "Всё замечательно, выжил, иди спать", - незначительно утешил Людвиг Пиро, стоящего как капуста в трёх свитерах и куртке у ворот базы BLU и ждавшего возвращения медика с горелкой, как с маяком. Не понадобилось долго упрашивать Ман-Ди остаться на чай. Медик пригласил бы его, даже если бы не заприметил походной кружки в его рюкзаке и если бы они ещё по пути угостились травяным настоем из термоса. Хотелось и отдать дань уважения, и дать как эксперту на пробу чай, подаренный утром и тут же хитроумно уволоченный к себе в плиточное царство. Пока снайпер устраивал вещи и себя в медкомнате, Людвиг укладывал маленького хрупкого пациента на письменном столе, прилаживал работающую горелку и подставку для кастрюльки в самый дальний и недоступный угол, переодевался за ширмой в Винтермантель и Ночную сиделку с носками от инженера, скрепя сердце и без довершения начатой уборки закидывал лежанку наверх, уносил лестницу и одежду. -Ты так удружаешь мне тем, что со своей кружкой приходишь. Передай остальным, чтобы делали так же. -У нас нет лишних… и личных. -А мне Джейн не разрешает у себя сервант разводить. -Да, ты говорил, а тайком не получится? – Он покорно дожидался на койке, пока вскипятится вода или подступит выгодный момент. -Не пробовал. -Боишься, что голуби перебьют? -Не исключено… - Он обернулся на шорох около ног и чуть не врезался в снайпера, что сидел на одном колене и рылся в рюкзаке, выуживал из него картонную коробку с клочками бумаги, сочащимися изо всех щелей. -Надеюсь, не сразу отберут, не свети им. Опоздали или нет? – Он глянул на наручные часы, уже держа её, дребезжащую от слабейших рывков, под мышкой. – Нет, успеваем, где-то три минуты. Всего тебе хорошего, док, и будь счастлив, здоров, расти большой,  - он протянул коробку, Людвиг развернул облако макулатуры в ней и достал однотонную белую чашку из фарфора, одну из небогатого сервиза на, кажется, не больше четырёх персон. -Сюпри-и-из, - Ман-Ди пожал плечами и улыбнулся. -Из них и будем пить сейчас, - просиял Людвиг. "Если ты думал, что я откажусь, потому что помыл их с ядом, ты ошибся", - хихикнул снайпер в своей манере в спину Людвига, что прятал избыточные чашки и блюдца в шкафчик. Тот отшутился, бросил случайный взгляд на облечённую в пергамент и скотч шкатулку, квадратную, без видимой резьбы, - и на всеми забытый будильник. Минута с небольшим до полуночи. Он снял перчатки и разорвал обёртку, отчаявшись и применив зубы, открыл. Ман-Ди понимал, как невежливо он наклонялся в сторону и изучал секрет, но старался разглядеть ту безделушку, которая выжала из Людвига весёлый всхлип, и текст на приложенной записке. "..выкупил… спустя…дней… городе всем ПЛЕВАТЬ", - гласил для него размашистый почерк, как бы изображённый на коленке первой попавшейся ручкой. А в руке Людвига – то ли карманные часы, то ли дэд-рингер, металлический и на цепочке. Тонкий - и с замочком. "Наручники?!" - чуть не прошептал он. -Чего? – Людвиг прижал сувенир к себе, Ман-Ди покачал головой, мол, ничего. Если это касается их с Тавишем личных дел, то бога ради, - и снайпер красных им не судья. Стукнуло двенадцать, второе декабря; чуть позже и кипяток подоспел.