Il suo corpo

      Mi piacerebbe molto rivederti.

      Жарко.       Лето в Бергамо в 1989 выдалось очень жарким. Стремление не покидать родные просторы и возвращаться в серый беспросветный Лондон становилось почти невыносимым. Впрочем, этого было не избежать — работа не позволила бы продлить своё удовольствие ещё на недельку. Это была одна из причин, почему Лукреции чертовски не хотелось расставаться с солнцем, россыпью жарких лучей, касающихся её кожи.       В последние дни Лукреция любила просиживать в парке, расположенном недалеко от дома тётушки, и наблюдать за людьми из-под новенькой соломенной шляпки. В её руках, как и обычно, была книга «Остаток дня» Кадзуо Исигуро, вышедшая совсем недавно и уже успевшая очаровать её, так как это её любимый жанр — роман. В Италии у Лукреции только такое настроение — любовное, страстное и ярко трепещущее. Она горела изнутри от переизбытка чувств. Лукреция всегда читала в особом настроении, глубоко проникаясь каждой строчкой и почти становясь главной героиней книги. И сейчас, в последний день лета, у Лукреции как раз было это настроение. Она хотела запомнить всё произошедшее и отложить в своей памяти, чтобы, вернувшись домой, заново пережить каждый умиротворённый день.       Возможно, последний день запомнился ей намного ярче остальных. И дело даже не в августовских лучах, а в художнике, который сидел на поляне в окружении магнолий и с лёгкостью управлял своей кистью. Он делал это нежно и беззаботно, словно краски наносили себя сами на небольшой холст в его руках. В какой-то момент Лукреции даже стало неловко, что всё её внимание теперь было уделено этому незнакомцу, а книга напрочь вылетела из головы. Она сняла свою шляпку, и ветер развеял её тёмные вьющиеся пряди.       — У вас потрясающе выходит.       Оказаться перед ним было настолько неожиданно, что Лукреция поймала себя на мысли о наглом вторжении в его личное пространство. Однако её похвала, на удивление, была просто проигнорирована. Хотелось недовольно цокнуть в ответ на это чрезмерное нахальство с его стороны, но она вразумила себя и решила молча стоять, наблюдая за процессом. За этот период тишины Лукреция разглядела у художника смолистые волосы и полупрозрачную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Его кожа казалась бледной, что было совсем несвойственно для человека, находящегося в жаркой и солнечной Италии. Художник писал эту самую поляну в окружении цветущей магнолии, добавив от себя пару утончённых деталей. И, кажется, на холсте с краю сидела девушка в платье кораллового цвета. В этом самом платье Лукреция сейчас стояла перед его взором, надеясь на какой-нибудь ответ. Впрочем, она решила больше не нарушать покой незнакомца и тишину, но глубокий бархатный голос заставил её тело замереть и в удивлении оглянуться.       — Пожалуйста, синьорина, не уходите.       Мужчина встал на ноги и с лёгкой улыбкой протянул Лукреции законченное творение, а она не имела права отказать.       — Вы так идеально вписывались в мою картину, — сказал художник, указывая на её образ. — И когда вы решили встать с лавки, я, кажется, был готов потерпеть горестное поражение. Но я думаю, что сумел запечатлеть вас. Что скажете, синьорина?       Сосредоточиться на его картине Лукреция не могла из-за глубоких серых глаз, с которыми встретилась почти мгновенно. Художник выглядел расслабленно, ожидая скорой реакции на своё искусство в виде покрытой зеленью поляны и девушки в коралловом платье, но Лукреция лишь вновь замерла, проваливаясь в бездонные и чарующие глаза.       — Прошу прощения за то, что не сразу вступил с вами в диалог, — незнакомец виновато улыбнулся и слегка наклонил голову, рассматривая её платье более внимательно.              — Всё в порядке, — наконец, Лукреция решила заговорить и прервать зрительный контакт, переключив внимание на холст. — Вышло действительно очень красиво. Давно вы так легко владеете кистью, господин Аккерман? У вас явный талант.       — Вы мне льстите, — он улыбнулся шире. — У меня собственная галерея, но я не так часто привожу туда посторонние лица. Предпочитаю, чтобы мои картины находились в тихой атмосфере.       — Галерея? — переспросила Лукреция с явным удивлением на лице. — Так значит, я общаюсь с весьма известным человеком? Как ваше имя?       — Аккерман, — мужчина потёр мизинец, чтобы избавиться от попавшей краски. — Леви Аккерман. А ваше?       — Лукреция Алькасар.       — Итальянское имя с испанской фамилией? — уточнил Леви, слегка сузив глаза в странных догадках.       — Всё верно, господин Аккерман.       Его фамилия ещё долго крутилась на её языке, и они безмолвно стояли, неловко улыбаясь друг другу посреди проходящих мимо людей. Лукреция почувствовала странное напряжение и протянула картину обратно в руки Леви, вызвав весьма огорчённую реакцию.       — Всё-таки картина вам не понравилась, синьорина Алькасар?       Он не взял её обратно, и в этот момент ей стало очень стыдно.       — Нет-нет, что вы! — Лукреция прижала картину к своей груди, пытаясь убедить художника в обратном. — Она мне действительно понравилась.       — Что ж, — Леви подошёл чуть ближе, убрав с её вьющихся тёмных прядей упавший лепесток магнолии, — тогда оставьте её себе, синьорина Алькасар. Не обижайте меня.       Атмосфера разбавилась их негромким смехом, и Лукреция задумалась о том, оставит ли она эту картину здесь или же предпочтёт забрать с собой до следующего лета, храня этот маленький кусочек воспоминания о последнем жарком дне в Италии. Ей не хотелось так просто прощаться с этим художником, но Лукреция попросту не знала, о чём ещё беседовать, и глаза забегали от волнения. Леви это заметил и перехватил инициативу.       — Какие у вас планы на этот вечер? — поинтересовался художник, и в его глазах, как показалось Лукреции, заиграли огни.       — Собрать оставшиеся вещи и, возможно, закупиться парочкой сувениров для своих друзей.       — Вот как… Вы не местная?       — Вы правы, господин Аккерман. Но я выросла здесь и считаю Бергамо своим домом по праву, — на мгновение она окунулась в детские воспоминания, и уголки губ приподнялись.       — Прекрасно, когда люди чтят память и не забывают о местах, где прошло их замечательное время взросления, — Леви разделил с ней этот момент ностальгии, хоть он и казался Лукреции немного грустным от осознания скоротечности времени. — Вы бы хотели взглянуть на мою галерею, синьорина в коралловом платье?       — Вам так понравилось моё платье, господин? — Лукреция несколько раз покружилась, и ветер в этот момент как раз подул в их сторону. — Да, мне было бы очень интересно взглянуть на ваши остальные картины.       Конечно, Леви заведомо знал её ответ и всё равно расплылся в удовлетворительной улыбке, протягивая визитку со своими инициалами и адресом галереи.       — Приходите ко мне туда к шести вечера. И да, — художник словно что-то вспомнил и вновь кинул свой взор на её платье, — оно мне действительно очень понравилось. Увидимся, синьорина Алькасар.       Леви, как полагается воспитанному мужчине, слегка коснулся губами её руки и слился с толпой, неся в руках небольшую сумку со своими принадлежностями для рисования. Его визитка, казалось, отдавала лёгким ароматом зажжённой свечи, смешанной с маслами мяты. Когда она вновь взглянула в его сторону, то уже не видела его удаляющейся фигуры.

* * *

      Лукреция не знала, была ли эта встреча подобна свиданию или обычному посещению картинной галереи, но всё равно решила надеть белоснежное платье до колен. Оно всегда лежало у неё далеко в шкафу для особого случая. И, кажется, этот момент как раз настал. На улице уже было не так жарко, и прохладный ветер приятно касался кожи, словно пытаясь успокоить её слегка напряженное состояние. Лукреция не могла найти логических причин, почему в душе появились некие треволнения от предстоящей встречи, но знала, что этот день останется в её памяти надолго.       А, возможно, навсегда.              Леви встретил Лукрецию у входа, и её сердце забилось чуть сильнее. Взгляд его моментально упал на сменившийся наряд, и он улыбнулся.       — Вам очень идут платья, вы знали?       — Знала, господин. Мужчины всегда это замечают.       — Только мужчины? — удивился Леви и протянул руку, когда она остановилась у лестницы. — Мне всегда казалось, что женщинам намного приятнее получать комплименты от другой женщины.       — О, вы так много знаете о нас, господин Аккерман? — Лукреция игриво улыбнулась, позволив ему помочь ей подняться по ступенькам.       Лукреция рассмеялась от его небывалой уверенности, и они зашли внутрь. Запах свечей с ароматическими маслами сразу же ударил по голове, и она вмиг прочувствовала всю атмосферу галереи. В интерьере не было никаких лишних предметов и резких цветов — Леви очень скрупулёзно относился, как показалось Лукреции, к оформлению. Стены были покрыты светло-бежевой краской.       — Вы любите минимализм? — поинтересовалась Лукреция, коснувшись стены. — И, дайте-ка угадаю, являетесь заядлым перфекционистом?       — Меня так легко разгадать? — посмеялся Леви. — Да, синьорина Алькасар, вы совершенно правы.       Все его картины представляли из себя невероятные пейзажи, начиная от бескрайнего моря и заканчивая просторными лесами. И Лукрецию совсем не удивило, что все они выполнены в лёгкой, утончённой цветовой палитре. Леви наблюдал за ней, облокотившись плечом о стену и попутно разглядывая горный пейзаж.       — Вы не рисуете портреты? — она повернула голову к художнику в ожидании ответа.       — Я предпочитаю весьма нестандартный способ.       — Правда? — брови удивленно приподнялись, а интерес Лукреции к нему вырос в разы. — И какой же?       Леви не спешил с ответом, оглядывая её с ног до головы. От этого долгого внимательного взгляда по спине Лукреции пробежалась волна приятных мурашек. Он покосился на неё с интересом и вызовом.       — А какой род деятельности у вас, синьорина?       — Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?       — Возможно.       Она огорчённо вздохнула и усмехнулась, поняв, что Леви не собирался отвечать.       — Я работаю в издательском бюро. Книги занимают большую часть моей жизни. Хотя иногда мне кажется, что я особо-то ничего и не умею.       — Не уметь или не знать — не страшно, страшно — не стремиться к получению новых знаний, — ответил Леви с лёгкой улыбкой.       Лукреция согласилась с ним, коротко кивнув, и продолжила рассматривать одну из картин. На ней было изображено море, вызывавшее у неё весьма приятные чувства. Вмиг тело Лукреции слегка вздрогнуло, когда Леви неожиданно оказался рядом.       — Так понравилась эта картина?       — Все ваши картины потрясающие, но эта... — она призадумалась, чтобы подобрать нужные эпитеты, — эта особенно выделяется и заставляет всё внутри меня бушевать.       — Есть у вас любимая картина? — поинтересовался Леви и повернул голову в ожидании ответа.       — «Большая волна в Каганаве» Кацусики Хокусая. Правда, это не совсем картина, а гравюра на дереве.       — Почему-то я не удивлён.       Лукреция вопросительно изогнула бровь и слегка толкнула его в плечо, вызвав у Леви короткий смешок.       — Вы так и не ответили на мой вопрос, господин Аккерман.       Леви удовлетворённо улыбнулся и поманил Лукрецию за собой в смежное помещение. От своего интереса она никак не могла устоять и последовала за ним мгновенно. Они оказались в его мастерской, где, как Лукреция предполагала, должна была твориться полная творческая неразбериха. Но каково было её удивление, когда даже здесь Леви не оставил без внимания своё укромное место, сохранив полную чистоту и уют.       — Это здесь вы творите тот самый «нестандартный» способ? — спросила Лукреция, осматривая наброски на мольбертах.       — Да, но не совсем на обычном холсте, — Леви указал на небольшой роскошный белый ковер, расположенный в самом центре мастерской. — В последнее время я не так часто звал к себе моделей.       — Вы предпочитаете писать натуру?       — Скорее, я предпочитаю писать на натуре.       Лукреция в удивлении замерла, совсем не ожидая такого прямого ответа на свой вопрос. Заметив её реакцию, Леви засмеялся, и, подхватив кисточку с лежащей рядом палитры, макнул её в синюю краску. Череда мурашек вновь окутала тело Лукреции, когда Леви оставил маленький мазок на её носу.       — Нарисуйте мне что-нибудь, — неожиданно произнесла она, не ожидая, что язык послушается и скажет подобное. — Вернее, нарисуйте на мне ту самую гравюру.       Художник поменялся во взгляде: больше не было никакой улыбки, лишь полная серьёзность в предвкушении будущего творения. Он стёр с помощью салфетки оставленный мазок и коротко кивнул, приглашая Лукрецию расположиться на мягком ковре. Леви молчал, и это немного насторожило её, но она предпочла сохранить тишину до тех пор, пока он вновь не заговорит. Лукреция села на ковёр, сомкнув колени, и наблюдала за тем, как Леви подбирал нужные краски.       — Ваш наряд всё ещё чудесен, синьорина Алькасар, — обратился Леви, перебирая кисти, — но он будет нам мешать.       — О, да-да… Конечно.       Лукреция медленно сняла с себя платье, задумываясь, надо ли снимать вместе с ним ещё и нижнее бельё. Спрашивать у Леви ей не хотелось, поэтому она решила избавиться от всей одежды без всяких сомнений и легла на спину. Даже если этого и не требовалось.       — Вы готовы? — поинтересовался Леви, повернувшись к ней с нужной палитрой красок.       Он замер, и, кажется, его рот слегка приоткрылся, увидев совершенство в виде её обнажённого тела на мягком белоснежном ковре. Конечно, Лукреция смущённо прикрыла свою грудь и промежность, и её дыхание участилось при взгляде на его лицо, которое так внимательно изучало каждый участок её тела. Ему не требовалось ответа, ведь только по одному её дыханию Леви понял, что она всецело готова к тому, чтобы он приступил к своей работе. Особенной работе.       — Где мне расположить ту самую гравюру? — спросил Леви, сев рядом с Лукрецией.       — Везде.       — Даже так? — усмехнулся он, слегка прикусив губу. — Тогда мне придётся добавить новые детали.       Между его бровей пролегла сосредоточенная морщинка, когда Леви сделал первый мазок на её животе. Краска была холодной, и это вызвало приятную дрожь у Лукреции по всему телу. Леви коротко улыбнулся. В тишине мастерской было слышно только его дыхание и тиканье часов на стене.       — Вам точно комфортно? — поинтересовался Леви, взглянув в её глаза. — Не холодно?       — Всё хорошо, — слегка заикаясь, ответила Лукреция. — Может, перейдём на «ты»?       — Как тебе будет угодно, синьорина Алькасар.       Они улыбнулись друг другу, и Леви вновь сосредоточился на её теле, аккуратно ведя кистью от пупка до рёбер. Лукреция больше не прикрывала рукой свою грудь, и в целом стеснение исчезло вмиг. Леви мгновенно удивился такому повороту, но решил промолчать. Каждый осторожный мазок кистью заставлял её затаить дыхание и даже почувствовать, как низ живота отдаёт волной возбуждения. Было стыдно от подобной реакции своего тела, но Лукреция ничего не могла с этим поделать. Леви полностью отключился от реальности — остались только девичья кожа и его кисть. Иногда он приближался к её телу настолько близко для прорисовки мелких деталей, что Лукреция чувствовала его обжигающее дыхание, и сердце вновь готово было остановиться.       — На ногах тоже? — уточнил Леви, ненадолго отрываясь от процесса.       — Да, наверное, получится ещё интереснее.       Леви кивнул и для удобства слегка развёл её ноги в сторону, а Лукреция только в последний момент поняла, что он увидит, как сильно она возбудилась только от одних его чёртовых мазков. Он даже нисколько не удивился, лишь издал короткий смешок и взглянул прямо на неё. И от этого взгляда Лукреции хотелось умереть.       — Боже, прости… Мне очень стыдно. Если тебе стало некомфортно, мы можем всё прекратить, — она смутилась не на шутку, и, кажется, на лице появился едва заметный румянец.       — Мне? Некомфортно?       Леви отложил свои принадлежности в сторону и расположился у её ног, обхватив бёдра. Ответить Лукреции он не позволил, но позволил издать протяжный стон, касаясь своим языком её возбужденного клитора. От неожиданного удовольствия она сжала в руках ковёр и прикрыла свои веки, а Леви издевательски посмеялся над ней. Он медленно вёл языком по набухшим складкам и наслаждался её всхлипами.       — Ты настолько мокрая, синьорина, что мой язык с лёгкостью может проникнуть прямо внутрь.       И он проник. Её тело дёрнулось от новых, невозможных ощущений, и Леви сам сходил с ума от того, насколько Лукреция была раскрепощённой. На его участках лица в области губ не осталось сухого места — она заполонила его целиком. Краски на её теле успели засохнуть, и Леви перестал касаться Лукрецию языком, заменив изнемогающую пустоту своими двумя пальцами.       — Да тут всё практически стекает по моей руке, — он наклонился к ней и прошептал прямо в губы.       — Ты меня смущаешь, — простонала Лукреция, обхватив его голову. — Так что помолчи.       Она поцеловала его настолько глубоко, что Леви даже не успел понять произошедшего, но он совсем не противился этому. Его губы такие невероятно мокрые и готовые на всё (и это правда, потому что Леви готов ласкать Лукрецию до изнеможения вечность) въедались в её, и они оба сходили с ума от чарующего контраста. Невероятная и пошлая близость. Из его уст вырвался глубокий стон, а пальцы Леви стали активнее погружаться в Лукрецию каждую чёртову секунду, заставляя её ноги содрогаться от касаний клитора. Леви очень хотелось обвести языком её соски, набухшие от возбуждения, но его остановило то, как краска идеально легла на тело Лукреции — слово, которое было предназначено только для неё. И он прав, потому что в этот момент он осознал, что её тело подобно чарующему искусству, и ни одна из его картин больше не сравнится с ним.       — Л-леви... — тихо простонала Лукреция прямо в губы, почувствовав, как по телу прошлась волна облегчения.       — Ты звучишь очень красиво, когда так произносишь моё имя.       Он дышал тяжело, а Лукреция — ещё тяжелее и не могла вернуть себе прежний рассудок. Леви медленно вытащил из неё пальцы и разочарованно вздохнул, глядя на слегка размазанную краску.       — Ничего страшного, — успокоила его Лукреция, приподнявшись с мягкой поверхности. — Я уверена, что она всё равно вышла идеальной.       И Леви ей поверил, помогая аккуратно одеться. Ноги едва стояли в ровном положении, а бельё промокло насквозь, но Лукреции вовсе не было стыдно. Леви положил небольшой свёрток в маленький кармашек её белоснежного платья и расплылся в улыбке, глядя на удовлетворённое лицо Лукреции.       — Что же делать, если я не хочу стирать это творение со своего тела? — поинтересовалась она, приводя в порядок взъерошенные тёмные волосы.       — Хм, — Леви на мгновение призадумался, а затем подошёл ближе, — ты всегда можешь вернуться за созданием нового.       Он проводил Лукрецию до самого дома, хоть она и не просила его об этом. По дороге ей всё ещё было немного трудно смотреть прямо в глаза, а Леви лишь издевательски усмехался над её извечным смущением. На прощание он, как обычно, поцеловал её руку, а Лукреция наблюдала за ним долго и, кажется, уже невероятно скучающим взглядом.       Конечно, на следующий день Лукреции в любом случае нужно было принять ванну перед своим отъездом. Хоть она и всячески противилась этому, без водных процедур было никак, даже с такой красотой на своём теле. Белоснежное платье стало последним предметом, который она нехотя сложила в свой чемодан. Сворачивая его, Лукреция обнаружила выпавшую из кармана записку. Она пахла Леви... зажжённой свечой и маслами мяты.       «До следующего лета, моя прекрасная синьорина?»