without judgment

— Когда-нибудь думал о том, каково это — трахнуть корону? Эйгон хотел быть чем угодно, но только не короной. Если бы он только мог взять — и убежать, уехать, уплыть, но от своего долга его избавила бы только смерть. Но и та обходит его стороной. Смеется над ним, впрочем, точно так же, как и смеются все остальные. Знали бы они только, сколько в трагедии в том, чтобы быть королем. Так почему они все смеются? Не потому ли, что не могут не смеяться, видя своего владыку на четвереньках бегущим навстречу к свободе? Да и пусть, пусть… Эйгон тоже умеет смеяться — и даже громче, с еще большим отвращением и ненавистью, горечью и отчаянием. Его брат провел языком по губам, обдумывая ответ. Эймонд — он ведь до пугающего, до зловещего и порочного, до безумного красив, по-грубому красив, причем красив вовсе не так, как принято у валирийцев: эта красота жестокая, острая, нет в ней ни одного прямого угла… и глаза одного тоже нет. Эйгон хотел сорвать с брата эту повязку. Нельзя прятать за ней такую красоту. — Не доводилось. Эймонд ожидаемо тянется именно к короне — она же не просто блестит, она не просто сияет, она не просто из золота; она омыта кровью, смертью и чьей-то скорбью, обязательно чьей-то войной, но не их с Эймондом. Их война еще только зреет, набухает, свирепеет. — Тогда твой король снизойдет до тебя, братец. Эйгон встал из-за кресла, обернутый вокруг его голого тела мех тут же соскользнул вниз. Он находится сейчас в своих покоях, за своими четырьмя стенами, город давно спит и не будет знать забот до тех пор, пока солнце не взойдет. И быть обнаженным перед братом, чувствовать на себе этот жадный взгляд — в этом тоже есть красота, совсем безнравственная. Эймонд стал острее воспринимать каждый зрительный образ, пытаясь вглядеться в него вновь и вновь. Он должен убрать эту чертову повязку, бросить ее прямо в пекло. По возможности Эйгон бы и корону свою туда тоже учредил и сам бы посмотрел, как плавится золото, как прошлое обращается в пепел и уступает настоящему, как память горит в пламени; как раз там, где и должен побывать каждый Таргариен. Когда-нибудь Эйгон обязательно попросит Эймонда вырвать его сердце и сжечь, но только не сейчас. С этой вещью пока что придется пожить, постараться рядом с ней сосуществовать. Эйгон, полностью обнаженный, толкает Эймонда на кровать, заставляя его лечь на спину, прежде чем оседлать его бедра и привычно схватить за горло — очень и очень легко, ведь его брат все еще дышит, дышит как и любой другой. Пока что дышит. Имей они такую волю, они бы давно друг друга низвели: начни только Эйгон перекрывать воздух, Эймонд бы закончил все остальное. — Ты смешон. Ты должен был быть шлюхой, а не королем. Поразительно, не стремится Эйгон произносить вслух. Он живой, — это все из-за бьющейся жизни под подушечками пальцев, этот ускоряющийся пульс в венах. Еще немного — и тогда Эйгон стал бы убийцей, и не просто убийцей, а братоубийцей. Еще бы совсем немного, стоило бы только кончиком пальца дернуть — и вся бы рука увязла в крови. Но нет. Он этого не сделает. Эймонд ему еще нужен, его трагически смешной младший братец. Да над нами с самого начала от Королевской Гавани до Дорна потешались, и Эйгону особенно смешно: от того, как он выглядит сейчас, как выглядит его брат под ним, и как весь остальной мир за стенами этих покоев только и думает об одном — о том, какой у них славный король. Она заберет трон, но прежде моя сестрица насадит мою голову на пику. О Рейнире думать вовсе не хотелось. Например, о том, что происходит сейчас на Драконьем Камне, о ее растущих бастардах и драконьих яйцах; все-таки о том, что она тоже носит корону — но только не здесь, не внутри Красного Замка. Она тоже сидит на троне, но не на Железном, не на троне завоевателей. — Ты не боишься этого проклятия? — Эймонд хочет прикоснуться, это в глазах его отражается, но Эймонд держится до тех пор, пока Эйгон не позволит; но если Эймонд не может трогать, это не значит, что не может говорить — а говорит он… больно. — Ты можешь закончить как наш отец. Слабым и беспомощным. Трону нужен сильный властитель. — Наша сестра уже ищет пути мести, — Эйгон наклоняется к самому уху, вышептывает эти слова так, словно хочет, чтобы они зрели на коже Эймонда, жгли ее, плавили. — Люцерис. Помнишь? И прикусил мочку, держал на ней свою хватку до тех пор, пока Эймонд не зашипел. Не ты один тут в игры играешь, Эйгон слишком часто молчит, особенно за последнее время. Он и не нуждается в речах, покуда сидит на троне и покуда на нем корона — они говорят о большем, о великом, что невозможно облечь в речь. И сейчас он тоже предпочел корону не снимать. Пускай Эймонд заходится слюной, глядя на нее — Эйгону это нравится. — У всего своя цена, — у Эймонда вот уже руки трясутся, пальцы искрятся, так в них и плещется желание то ли снять корону с его старшего брата, то ли расплавить ее — и обязательно вместе с самим Эйгоном. Только вот у него сейчас власти чуть меньше, даже слишком меньше, чем он любит. Пусть себе играет во власть со своими шлюхами-бастардами — за этим забавно наблюдать порой. Оба знают: контроль у того, у кого корона. Власть и сила за тем, кто носит эту корону. Беззащитен тот, до чьих губ эта корона дотрагивается. Золото должно быть на вкус как кровь, не иначе. А братец любит кровь, вспыхнул Эйгон. Когда он сдирает с глаза Эймонда повязку, тот ожидаемо и вовсе замолкает: про проклятия, про цены, про корону, про войну… про войну и про корону — о них особенно молчит. Эймонд может любить войну, но Эйгон предпочел бы ей тишину. И пусть они все дальше смеются, бранятся и брызгают слюной — они тоже все судьи. И без суда не обойтись, напоследок резюмирует Эйгоном своим внутренним голосом, проникая в брата. А как иначе?