зачитать свиток после

десятого дня рейстлин наказывает не ждать его, если он не вернётся к лунному затмению. даламар слушает вполуха, измельчая в дереве ступки крыло бабочки для заготовок, запоминает только общие детали в своей уверенности, что рейстлин вернётся. он всегда возвращается. рейстлин говорит сухо и плоско, будто песочный пергамент устаревших хроник, и паузы в его речи ни на секунду не становятся более длительными, чем привычно. будто он, не тушив в эту ночь пламя свечи (даламар видел, даламар не тушил свою тоже), учил их наизусть. речь его стройна, но не жива, не эмоциональна — даламар слышит отсутствие мимики, запоминает гладкость смысла. не ухватиться. оттого, когда девятые сутки бьют в небо пламенем заката, даламар замирает, смотря на солнце с пыльной колоколенной башни, пытаясь вспомнить что-то важное. рейстлин не всплывает в памяти. ночью в стекла бьёт промозглый ветер, выбивает ставни, будто колдовское проклятие. будто кто-то знает, что башня лишена хозяина. эту ночь даламар не может заснуть. утро десятого дня выдаётся синим и тихим. утром даламар пытается расставить по местам все сухие свитки, использованные вчера для поиска рецепта, но свитки катятся из рук, катятся по полу, и даламар оседает у шкафа, выдыхая через раз. от пола в белом свете поднимаются клубы пыли, даламар застывает, заглядываясь на них. изменение ощущалось ещё раньше, четвёртого или третьего дня, — думает даламар, — отсутствие рейстлина ощущалось каждым уголком тёмной и пустой башни. звонче звучала тишина, полуночный смех летучих мышей и дрожь сухих хризантем; возможность краем глаза ловить розовеющий рассвет после ночи, проведённой за одной из почти-запретных книг; саднящие пальцы от мелких молний самых простых заговоров — даламар чувствовал свободу и вместе с тем опустошение. и теперь, наблюдая за клубами пыли от старых свитков, даламар крутит в голове механизмы застаревшей, не смазанной маслом памяти, силясь вспомнить что-то важное. рейстлин говорил: если я не вернусь к лунному затмению, владельцем башни станешь ты.