anymore

Отражение в зеркале казалось омерзительным. Заплывшими глазами Му Цин равнодушно таращился в сей поганый кусок стекла, ему хотелось избавиться от обоих своих очей, лишь бы не видеть то, во что превратился некогда великий бог войны. Руки невольно приближаются к бледной коже лица, на которой вот-вот будет видно каждую вену. Проведя от щеки к подбородку прямой линией он понимает, что всё это ничуть не дурной кошмар, который со временем забудется – это он. самый настоящий. Не поддельный. Кожа сухая и, казалось, всё что сейчас осталось от Му Цина – так это абсолютно безжизненный кусок плоти. Он ничего не чувствовал. За исключением отвращения, замечая каждый изъян, каждую неровность на бледной поверхности собственного лица, он был словно фарфоровая кукла за неприступной витриной и только сократя расстояние до минимума будет заметен каждый скол, безжалостно нанесённый временем. Нет, он не такой. всё происходящее – не иначе, чем игра разума. Удара было вполне достаточно, чтобы зеркало, что каждый день мозолило глаза Му Цину разбилось в дребезги. На худощавых ладонях появляется должное количество ссадин, не совсем глубоких, но вполне достаточных для того, чтобы окропить белосоежную кожу и манжеты такой же белоснежной рубашки алыми узорами. Однако сколько ударов не нанеси по бездушной стекляшке, десятки осколков всё равно будут отражать всю сущность. Они никуда не делись, их стало только больше. Каждый кусок, усыпавший пол, был вроде глаза , который даже вырванным от единого целого пристально смотрел на Му Цина со всех сторон. Всё вокруг уже начинает доходить до безумия, паранойи. Му Цин бессильно падает на колени. Он держал в самом себе каждую частичку прошлого, а теперь вся эта серая масса поминутно уничтожает его изнутри. Как бы сильно не хотелось, он не понимал собственную натуру. Колени начинают кровоточить. Му Цин поджимает губы, чтобы не дай бог не издать истерический не то крик, не то смех, не то плачь, символизирующий мольбу хоть о какой-то помощи. Бессилие и впрямь жестокий враг. Дверь скрипит, в коридоре загорается тусклый свет. И, пожалуй, любой зашедший проанализировав ситуацию моментально бы всё понял, именно поэтому изо рта Фэн Синя срывается лишь короткое «чёрт». и то ли в попытках успокоть сюаньчжэня, то ли самого себя от увиденного, он инстинктивно бросается в сторону Му Цина, пытаясь хоть как-то собрать его в свои руки, прижать и впреть не отпускать. Лицо Му Цина до ужаса бледно, будто не видело солнца несколько столетий. Тот отводит глаза. Поджимает под себя кровавые руки. Сейчас он готов провалиться лишь бы не встретиться взглядом с тем, кто вцепился в него крепкой хваткой. Боится осуждения от этого человека. Боится покататься слабым. Стыд. Совесть. Раскаяние. С губ сюаньчжэня срывается невнятное: –Я по прежнему могу врезать тебе, так что придержи свои руки при себе. Он лгал. Нагло лгал. Ведь единственное, что требовалось ему, чтобы этот человек не оставил его в удушающем одиночестве. –Если тебе станет проще – переломай мне хоть все кости, только не смей ломать себя. Фраза что заставила содрогнуться всё тело му цина, при этом затронув те ощущения, которые он гасил на протяжении долгого времени. Му Цин смотрит на Фэн Синя, пытаясь понять, с какой целью он сейчас тут, с какой целью сидит рядом, не отпуская его, с какой целью заставил нахлынуть чувство раскаяния. Множество слов зачастую бывают абсолютно не к месту. И лишь одного взгляда кристально чистых глаз, залитых слезами, цена которых превосходит любые драгоценности , будет вполне достаточно, чтобы всё понять. Это будет новое начало.