perpetuum

      – Я горжусь тобой. Голос был похож на мерный морской прибой и шуршание волн о гальку. Что-то внутри России всегда щелкало и разливалось теплом, стоило ему заслышать этот потусторонний звук, резко выделяющийся на фоне человеческого гула и в то же время словно тающий в нем. – Сказал бы ты мне это при жизни. – после продолжительной паузы хмыкнул русский, глядя в зеркало и поправляя бабочку на шее. Обладатель голоса стоял прямо у него за спиной, но в зеркале позади отражалась лишь пустая комната. Голос издал неопределенный звук, родственный зарождающемуся в горле вздоху. – Ты знаешь, что при жизни я был тем еще мудаком. – отвечали ему с глухим, уже давно пережеванным и прокрученным в себе раскаянием. «Это точно». – про себя подумал Россия, но вслух ничего говорить не стал. Когда-то это было слишком болезненной темой для них обоих, чтобы теперь бередить старые раны. Вместо этого он повернулся на сто восемьдесят и раскинул руки, чуть улыбаясь, как бы говоря: посмотри. Сквозь тело мужчины отчетливо просвечивала дверь позади него. Он стоял, плечом облокачиваясь на край шкафа, с которым мог взаимодействовать только с помощью возможности видеть двойственную суть материальных вещей. У каждого предмета в этой комнате, а также и в этом мире, был свой нематериальный двойник, как бы «душа предмета без разума», с которыми могли взаимодействовать другие нематериальные существа, полностью опровергая любимый троп комедий про призраков «он захотел опереться на стену и провалился сквозь нее». Как-то раз он показал России эту «душу предметов». Тогда со стола на кухне случайно слетела ваза. Звон – море осколков – и вот неминуемая смерть. Воспользовавшись случаем, Союз подлетел к остаткам посуды и закопошился, а когда Россия спросил его, что он делает, и заглянул за стол, то увидел в его руках нечто. Это была она – та самая нематериальная копия предмета. Ваза в его руках, абсолютно целая, но такая же прозрачная, как звуковые вибрации в воздухе, продолжала существовать несколько мгновений – а потом медленно растворилась в пространстве. «Это было что-то среднее между копией нашей любимой вазы и Идеей о вазе» – сказал тогда Союз. Как ни странно, Россия понял мгновенно. Наверное, потому что он априори знал всегда, как устроен мир и вещи в нем, имеющие множественность. Знал, но, как и все, забыл. – Выглядишь… не так уж плохо. – сдержанно кивнул СССР, окидывая сына придирчивым взглядом. Россия коварно улыбнулся. – Рад, что ты оценил. Глаза отца, несмотря на призрачную природу, сияли теплым восторгом, как при жизни. Даже не так. Сейчас они были живее, чем когда тот ходил по земле. «Я люблю тебя» – вот, что светилось в них в любой момент дня и ночи, стоило русскому взглянуть в отцовское лицо. «Я ненавижу себя и мир вокруг» – вот, что рябью в тухлой болотной воде плескалось в живых глазах СССР когда-то. Смерть меняет людей – давно понял Россия. Он не знает, всегда ли, но в основном – в лучшую сторону. – Ладно, эм… – русский завертелся на месте, а потом вспомнил взглянуть на часы и обомлел. – О мой бог, я опаздываю! Все, я пошел, нельзя чтобы парень опаздывал на свидание больше, чем девушка! Он наспех чмокнул отца в призрачную щеку в дверях из гостиной в коридор и принялся спешно натягивать туфли на ноги и ветровку – на тело. Но второпях он не заметил, как нахмурилось лицо Союза, и как тот сложил руки на груди, вставая у двери, готовый вот-вот выйти тоже. – Я иду с тобой. – постановил он, заставляя русского на секунду оторваться от завязывания тонких круглых шнурков. – Что? – не понял Россия, поднимая на него взгляд из-под бровей. – Зачем? Вот еще я с отцом на свидания не ходил! Меня не нужно сторожить, если ты не заметил, я не девчонка, которую могут изнасиловать в подворотне. Союз прищурился и свел брови к переносице. – Она мне не нравится. А вдруг опоит тебя чем? Чем дольше с тобой живу, тем больше убеждаюсь, что ты не умеешь выбирать себе партнерш. Россия закатил глаза, издавая душераздирающее «а-агрх!». Да, смерть меняет людей. Но почему именно его отец после смерти вдруг превратился в курицу-наседку, Россия искренне не понимал и ломал над этим голову ни один месяц. – Па-ап, Луиза очень хорошая девушка. Увлекается искусством и обожает фламандскую живопись. А еще, судя по всему, прекрасно готовит. Ты наоборот должен впаривать мне ее со словами «наконец нашел достойную кандидатку в жены!». Союз ничего не ответил на это, только еще ниже опустил уголки губ. Единственная загадка, которая волновала русского больше, чем существования отца вне тела – по какой причине тот вдруг затесался в кружок ревнивых родителей со склонностью к гиперопеке. Да, признаться, при жизни Союз не то чтобы уделял много внимания своим детям. Кормил, одевал, отвозил в школу и по больницам – и то хорошо, родительский долг выполнен, дети сыты и здоровы. Днем СССР пропадал на работе (вернее, на трех в то непростое время), ведь чтобы прокормить пятнадцать детей нужно было хорошо постараться. Немного полегче в материальном плане стало, когда пришлось отдать некоторых сыновей на попечительство ЕС, еще парочку забрали родственники из Скандинавии. Ртов стало меньше, и постоянный голод и нищета оставили их в покое. Несмотря на то, что Союз понимал – и всем было очевидно – что для русской семьи так гораздо лучше, он до конца своих дней винил себя в том, что не сумел оставить своих детей при себе, справиться в одиночку с большой семьей. Тогда России тоже было больно терять братьев, но совсем скоро он понял, что все, что ни делается – к лучшему, и оставшиеся дети стали жить намного счастливее, как все нормальные ребята. Теперь они могли позволить себе есть мясо чаще одного раза в месяц, носить не только одну пару штанов на пятерых и обувь, передаваемую из поколения в поколение. Сейчас, когда русский хотя бы вскользь вспоминал свои детские годы – его пробирала дрожь до самых костей, и он давался диву, как они все смогли выжить. Он никогда бы не хотел возвращаться в то ужасное время, и никому бы не пожелал подобного. Для себя он усвоил сразу, как научился мыслить: нищета хуже смерти. Несмотря на то, что Союз делал все возможное, из кожи вон лез, чтобы обеспечить детям нормальную жизнь, его нельзя было назвать образцовым отцом. Тяжелая работа, невыносимая ответственность, голод и нищета и груз вины, хотя виноват он ни в чем не был – все это сделало Союза человеком черствым и даже местами жестоким. Не потому, что он был таким на самом деле. Только когда вырос, Россия понял, как тому приходилось тяжело – тут бы и святоша не выдержал и сорвался. В порыве гнева Союз мог ударить кого-то из старших, а потом долго умолять о прощении и оправдываться. Русский видел, как втайне тот плакал, сидя взаперти. В своей спальне, которая представляла только крохотную часть квартиры, отделенную перегородкой от остальной. России было жаль отца. Безумно жаль. Он не заслужил всего этого, и тем более не смел винить себя в потере детей. Отдать младшеньких на попечение более богатых семей было лучшим решением на тот момент, что уж говорить. Однако речь не о том. Кажется, то, что СССР не успел или не смог сделать при жизни, он решил выполнить после смерти. Иногда русский в шутку называл это его «незаконченным делом», и это было бы смешно, не звучи так правдоподобно. Все остальные братья и сестры давно разъехались, они повзрослели и обзавелись своими собственными семьями и жизнями. Наверное, никто на самом деле не хотел вспоминать детство, полное лишений и нужды. Остался только Россия, отремонтировавший их старую квартиру, так что теперь ее было совершенно не узнать, и завладевший ею как наследник. Потому что все остальные уже нашли к тому времени другое жилье и по собственной воле отдали свою долю брату. – Хорошо… – после повисшей тишины произнес СССР внезапно глухим голосом. Россия удивленно повернулся к нему. Сердце защемило от того, сколько печали и беспокойства было написано на призрачном лице отца. – Только, пожалуйста, возвращайся до полуночи. Один. Россия моргнул. Что он имеет в виду… – Х-хах, ну, знаешь… – неловко почесал затылок русский, отводя взгляд и посмеиваясь. – Как бы свидания предполагают, что наутро мы должны будем проснуться вместе в чьей-нибудь кровати; конечно, желательно в ее, потому что я уже предупредил, что живу, мм, с соседом. Союз одарил сына тяжелым подавленным взглядом. Россия недоуменно свел брови. Да что с ним не так? Конечно, во времена его отца были немного другие порядки, но он же должен понимать. – Ладно, ладно! – не выдержав, застонал русский, размахивая перед собой руками. – Я вернусь до полуночи, агрх, бо-оже! Союз улыбнулся, лицо его сразу разгладилось. Чуть замешкавшись, он подошел к уже готовому к выходу сыну и обнял его. Россия не почувствовал физических прикосновений, но в такие моменты его словно окутывал невидимый кокон из тепла и безусловной любви. Он зажмурился, по-детски желая только остаться в этом коконе навсегда. Отец… должно быть, ты еще не понимаешь, что ты – его всё. И даже самая лучшая девушка в мире не сможет тебя заменить. Никто не способен дать нам то, что дают родители. «Наверное, это что-то от Бога» – внезапно с добрым смешком подумал русский. Та истинная, не порабощающая развращенная романтиками любовь. – Люблю тебя, – прошептал Россия, делая вид, что чмокает Союза в призрачную щеку, тогда как его губы наткнулись на нечто вроде воздушной подушки или сгустившихся звуковых волн. **** Свидание проходило неплохо. Ресторан, свечи, теплые приглушенные тона, плавно текущий разговор. Где-то на середине беседы, когда соседние столики начали потихоньку пустеть, а они вдвоем уже достаточно наелись и насиделись, Россия вспомнил уговор и посмотрел на часы. Близится к одиннадцати. На самом деле, продолжать этот вечер тем, на что намекал в прихожей Россия отцу, никто из них большого желания не выказывал. Это было их первое свидание, до этого они просто гуляли или пили вместе кофе, и вот так сразу переходить к активным действиям было не в характере ни у России, ни у девушки. Так что, расплатившись, русский скромно улыбнулся и предложил подвезти до дома. В половине двенадцатого Россия уже был у себя. Хлопнула входная дверь, провернулись внутренние замки. Облегченно выдохнув, русский с наслаждением стянул с себя туфли, а затем и одежду. Ходить в костюме было интересно, но не то чтобы приятно, когда делаешь это дольше десяти часов. Над ухом тут же словно из ниоткуда раздался такой же облегченный выдох. Не глядя, Россия упал вперед, прямо в заботливо подставленные руки отца. Ощущение было такое, словно он завис все на той же воздушной подушке. Теплой и мягкой. – Не думал, что ты послушаешься. – признался СССР. – Хн. Я хоть когда-то тебя подводил? – замычал двухметровый сынуля, уткнувшись ему в грудь. – Ни разу в жизни, – слукавил Союз. Оба знали, что это неправда. Русский засмеялся, не торопясь выбираться из объятий. Он… скучал. Хоть они и виделись каждый день, Россия все же скучал. Даже не так – скорее он тосковал. Отец мертв. Что еще он должен чувствовать?.. – Знаешь, если бы ты еще сумел приготовить что-нибудь или прибраться в доме – цены бы тебе не было. – делано проворчал парень, проходя на кухню. Да, он хорошо поел в ресторане, но ночной перекус домашней едой перед сном – это святое. Союз позади него молчал. Россия замер у холодильника, остановив взгляд перед собой. – Я… не то хотел сказать. – …да. – с задержкой донеслось от призрака, почти слившегося со стеной у входа. – Прости. Прости, пап. Повисла тишина. Есть перехотелось. Россия знал, что СССР слишком старался при жизни. Ему приходилось работать на нескольких работах и при этом выполнять домашние обязанности, пока не подросли некоторые из его детей и он не смог перепоручить это им. А те в силу своего детского непонимания бунтовали и отказывались помогать. Было ли России стыдно за его слова? Безусловно. Ему порой в принципе было стыдно перед Союзом хотя бы за то, что русский в свои относительно молодые годы теперь, несмотря на тяжелое детство, жил прекрасно. У него была любимая работа, приносящая неплохой заработок, просторная квартира, доставшаяся по наследству, братья, которые хоть и были далеко, но состояли с ним в теплых родственных отношениях. Что было у СССР в его годы? С самого рождения – только бедность, войны, экономические кризисы. Внезапно свалившиеся на голову пятнадцать детей, о которых он был обязан заботиться до скончания своих дней. Так посмотреть – Союз и не жил толком. Все его существование – это постоянное выживание, долг и самопожертвование. Россия сглотнул сухой ком. Махнул рукой на так и не открытый холодильник и направился в спальню. Он не виноват. Но он чувствует себя виноватым. С какой-то стороны Союз умер, но продолжал давить на него грузом воспоминаний и этого стыда до сих пор. Не оставлял, терзал и мучил, сам того не желая. В такие моменты вспоминались все эти пророческие фразы из многочисленных фильмов и книг, вроде «отпусти». «Ты должен отпустить прошлое». Но Россия не хотел отпускать. Потому что Союз – его спасение и проклятие. Он все еще верил, что через страдания люди становятся лучше, если выносят их достойно. И он собирался справиться с этим грузом. Правда все, что пока получалось – это мучиться угрызениями совести. Он не достоин всего этого: красивого дома, хорошей работы, заботливой девушки. Собственной семьи. Его семья – это призрак СССР. Его бог и палач. Его начало и конец. Вскоре Россия порвет с Луизой. Поднимется на новую должность, где будет еще больше обязанностей и работы. Завалит себя делами и почти перестанет появляться дома. У него не будет друзей, он не будет ходить по клубам или театрам. У него не будет ничего, кроме работы, дома и бесконечного груза вины перед отцом за то, в чем он не виноват. А Союз будет всегда стоять позади него, и глаза его будут выражать вселенскую печаль. Не за себя – за сына. Но так будет лишь в одной из множества вселенных. СССР наблюдает сны России. Проникает в них, в его душу, пока тот спит и ни о чем не подозревает – хотя он может прочитать все в его глазах даже без особого вмешательства. Союзу больно. Он видит метания сына и его возможное будущее, и хочет изменить его. Даже если страдал, я делал это не для того, чтобы страдали мои дети. Не для того, чтобы они чувствовали вину за то, в чем не виноваты. Я хочу, чтобы ты был счастлив и просто не забывал обо мне, но у меня не было цели висеть на твоих плечах грузом ответственности, загоняя в ловушку. Я лишь хотел, чтобы у тебя остались только хорошие воспоминания обо мне. Твоей задачей было полюбить меня через любовь к себе, а не через самоненависть. Ты опять все понял неправильно, исказил то, о чем я пытался тебе сказать. Ты мой ребенок, я породил тебя, и, возненавидев себя, разве не возненавидишь ты и меня? Жизнь твоя и твоих братьев – именно такой я хотел, чтобы она была, а ты испытываешь за это вину? Унижая себя, ты унижаешь и меня как твоего творца. СССР смотрит в лицо спящего России, беспокойно поджимающего губы во сне. Он знает, что сын слышит его голос где-то там, в своем подсознании. Он бесшумно подплывает ближе, не касаясь ступнями пола, и осторожно целует его в лоб. Глаза его улыбаются. Все так же не сводя с сына мягкого любящего взгляда, Союз отходит назад. И медленно растворяется в приглушенных тенях комнаты. ...Наутро Россия просыпается, и первое, что ударяет по его призрачным нервам – это всепоглощающее, острое чувство пустоты. В глазах щиплет само по себе. Он еще не полностью поднял веки, но уже точно знает, что отца в доме нет. Он знает, что отец ушел этой ночью. На этот раз – навсегда.