Цепные псы

Холодный каменный пол. Завтра половина заключённых просто не проснётся, не пережив переохлаждения, голода и бесконечных издевательств со стороны надзирателей. Поляки вели себя так, словно бы хищники, настигшие свою жертву. Кириллу не повезло угодить в засаду. Его-то раненого и повязали, а затем — в концлагерь. Лечить? Да кто там и кого лечить-то будет? Здесь, скорее, добьют, чтобы не путался под ногами. Скольких же это зверьё замучить успело! Но мысль эта лишь разжигала внутри юного солдата злость и решимость. Комбат Сергиенко давно готовил побег, и, кажется, час настал… Что было дальше, Кирилл помнил очень смутно. Сослуживцы говорили, что он чуть ли не зубами загрыз надзирателя, решившего заглянуть в барак… А потом всё тонет во мраке. Кирилл не помнил ничего до того момента, пока не очнулся где-то в лесу. Не все сумели выбраться. Тело ломит от многочисленных побоев. Он не чувствует боли. Адреналин бушует и течет по жилам выступающих вен. Кровь стучит в висках, заглушая шум дождя и ветра. И снова он видит сквозь кровавый туман, вторую из множества последующих картинок. Белая пелена затмевает всё вокруг. Сознание меркнет. Время опять растянулось. Теперь пред его взором предстали лысые, испепелённые солнцем горы. Это Туркестан. Опять басмачи лезут из всех щелей, как тараканы. Труфанов уже комбат. Он, как всегда, краток: — Никакой жалости! Он видел, что они такое — басмачи. Они герои с безоружными, а стоит им нарваться на достойный отпор — только пятки сверкают. Слишком хорошо он помнил запах гниения, ямы, где в кучу были свалены изуродованные тела врачей, учителей, рабочих, — всех, кого басмачи назначили врагами. И это распаляло жгучее чувство мести, выжигая всё остальное. Кирилл словно бы утрачивал свой человеческий облик и превращался в пса, спущенного с цепи. Он рвался вперёд, лез прямо под пули и ножи. В рукопашной он был неистов, словно бы какая-то неведомая сила вселялась в молодого комбата. Он готов был разорвать на части любого, кто окажется напротив него. Здесь, в Туркестане, погиб его брат Афиноген, и если Кирилл не отомстит, то брат напрасно отдал свою жизнь. В такие моменты он не думает даже, зачем он здесь. Лишь в недолгие минуты затишья он снова мысленно возвращается домой. До поры безмятежная жизнь Труфановых резко оборвалась, когда грянула война. Там и погиб отец. Следом — революция, погромы усадеб, грабежи, пальба. Каким-то чудом война не докатилась до села, где жили Труфановы. Сложно сказать, что в девятнадцатом году побудило семнадцатилетнего юнца встать под ружьё — или вера в идеалы революции, или желание себя защитить. Редко когда он задумывался над этим. Тем более, после польского плена, всё, что было раньше, потеряло всякий смысл. — Кирюш, может, ну её — эту службу? — робко спрашивала мать. — Всё ведь кончено уже! Тебе бы семью завести, выучиться чему… — Молчи, молчи! — шипел Кирилл, глядя волком на женщину. — Сколько раз тебе говорить: не лезь, куда не просят! И в это время Екатерина Сергеевна откровенно боится своего сына — уж слишком импульсивным он стал. Прежде он не позволял себе грубостей в её адрес, а теперь как с цепи сорвался. Война забрала его душу окончательно и бесповоротно. Открывается вид на грозный Кавказ. Он видит горы и слышит крик убитого врага. Где-то вдалеке ржут лошади, и шумит море. Гордые вершины в красной зареве. Сталь сверкает в лучах солнца. Эта кампания с лукавым названием «разоружение» стала настоящим трамплином для Труфанова. Очень быстро он дорос до ротного. Случалось, зайдёт в аул и спрашивает: — Не видели никого подозрительного? Жители дружно клянутся, что нет, никого тут не видели. — Ну смотрите у меня, — грозно предупреждает ротный, — один выстрел с вашей стороны — поставлю мины у каждого двора, и мне всё равно, кто будет на них рваться. Он знает: у кавказцев, как ни у кого, сильна круговая порука. Уж если один укрывает у себя беглого бандита или тайком носит ему в пещеры хлеб, то земляки в долгу не останутся. И если уж один уйдёт в лес воевать против Советской власти, то вряд ли без поддержки соплеменников. В дни затишья, Кирилл подолгу любовался изумрудными лугами и курящимися вершинами гор. Впереди — глубокая горная долина с отвесными неприступными склонами. Он помнит, что Большинство ущелий довольно высокие и выглядят просто потрясающе. Но, кровь разлитая в этих горных массивах портят всю красоту природную. Предгорья Кавказа казались ему очень романтичным местом, где он мечтал жить. Его воображение постоянно рисовало ему его последнюю встречу с Кавказом и полное понимание, как ему наконец вернуться домой. Труфанов помнит всё — природу Кавказа, его улицы и дома. Кровь. Смерть. Кости и череп, валяющиеся в грязи. Шинели и фуражки, разорванные снарядами, превратившиеся в бесформенные куски материи. Пересыхающая река. Камни и грязь, в которых кишат червяки и мокрицы. Запахи гниения, которые поднимаются с земли. И тихий голос умирающего солдата. Он стоит в центре картины, среди скал и камней, и смотрит на раскинувшийся за холмами равнинный Кавказ. Приближается рассвет. В ушах звенит и слышится громкий голос. — Милок, что с тобой? Кирилл резко дёрнулся и, кажется, упал на пол. Выругавшись, он поднялся, и, кое-как отряхнувшись, уселся обратно. Ветер из приоткрытого окна прогонял остатки сна, возвращая молодого комбата в реальность. Протерев глаза, он уселся напротив своей пожилой попутчицы, смотревшую на него, мягко говоря, с неодобрением. Он был в поезде. Недавно ему дали отпуск, и теперь Труфанов мчался домой, мечтая скорее увидеть свою семью. Он был женат уже довольно давно. За Оксаной, своей землячкой, он давно решил приударить. Хотя по деревне ходили пугающие слухи, что он совсем умом тронулся. Но Оксане он не показался сумасшедшим. Напротив: он старался быть как можно более обходительным, и не рассказывать байки о своих похождениях. Мать пребывала в робкой надежде, что может, теперь её сын посвятит себя семье, и всё наладится. Кирилл действительно изменился. По мере возможности он старался принимать деятельное участие в воспитании сына. Но когда Володя подрос, всё как будто перевернулось с ног на голову: Кирилл теперь неустанно рассказывал ему об оружии, учил обращаться с ножом, устраивал ему игры в лесу, суть которых — найти спрятанные флажки, ориентируясь лишь по карте и компасу. Игры бы ещё Оксана как-то вынесла, но вот оружие… Кого он хочет вырастить из сына? — Ты дура? Хочешь, чтоб наш сын вырос мимозой? — кричал Труфанов на жену. — Да в наше время даже девки с «Маузерами» наперевес ходили! — Это, по-твоему, нормально? Война давно закончилась, ты хочешь из сына вырастить бандита? — Не бандита, а защитника, — парировал Кирилл. — Не вмешивайся, а? Крики было слышно аж на улице. Скандалы случались регулярно. Кирилл уже не хотел даже домой возвращаться, и лишь привязанность к сыну, а затем, и дочери, заставляли его ехать к себе. Юлька была ещё мала, вряд ли ей можно доверять оружие. Вот подрастёт, тут уж другой разговор будет. А вот Оксана… С той поры брак уже буквально трещал по швам. Дня не проходило без скандалов. Кирилла это злило самым серьёзным образом. Даже не столько поведение жены, сколько мать, открыто вставшая на её сторону. — Не за того человека Ксанька замуж выходила, — твердила она, — Ты же ведёшь себя, как упрямый осёл! Себя не жалко, меня хоть пожалей! Одни расстройства с тобой! В памяти вновь всплывали эти резкие, беспощадные слова. Неужели опять его ждут скандалы и крики? Опять мать будет изводить своими нотациями? — Я… Дурной сон, — отмахнулся Кирилл от попутчицы. — Вот вся эта солдатня как вернулась, так никому покоя не было, — проворчала старуха и замолкла. Труфанов же пропустил всё это мимо ушей. Вот-вот, и его остановка.