Мактуб

Мактуб. Если я – часть твоей Судьбы, когда-нибудь ты вернешься ко мне. (Пауло Коэльо. «Алхимик»)

Джек Эрнандес вот уже третий час пытается угробить своё здоровье. Именно эта мысль газетным заголовком пронеслась в голове, когда он, на выдохе выпуская из легких остатки дыма, затушил о пепельницу свою восьмую за вечер сигарету. Перед глазами расплывались инфографики и схемы, числа смешивались с процентами, превращаясь в один маловразумительный белый шум в голове. Джек недовольно нахмурился. Пару раз с ожесточением потер лицо ладонью, пытаясь привести себя в чувства. Покосился на горку пластиковых стаканчиков из кофейного автомата, которую успел накопить за те три часа, что провёл за бумагами. Глянул на часы. 2:15 ночи. Блеск. По-хорошему ему бы сейчас выспаться как следует после изнурительного семнадцатичасового перелета, с момента которого Джек ни на секунду не позволял себе даже задуматься об отдыхе. Но правда в том…правда в том, что он боится закрыть глаза. Боится остаться наедине с мыслями и — что ещё хуже — с чувствами. Поэтому сразу по приезду в отель он, едва ли удостоив коллег кивком, заперся в номере, по своему обыкновению с головой нырнув в работу. Помогло ли это? Да если бы. — Чёртов Кадир, чёртово Марокко и чёртов вирус! Грязно выругавшись, мужчина отшвырнул от себя бесполезные заметки и рывком поднявшись, принялся мерить шагами комнату, в сотый раз повторяя: — Я без… —…дарность! Ты без-дар-ность! Джек давно потерял счёт времени, настолько долго отец орал на него. Факундо ходил из стороны в сторону, бросая на сына разъяренные взгляды и бормоча себе под нос слова, не предназначенные для детских ушей. Язык ужасно болел, малейшее движение провоцировало трение штанги, ещё такой непривычной. Хотелось как можно скорее выпить воды из холодильника. А ещё лучше погрызть лёд, лишь бы снять этот отвратительный тянущий зуд. Однако никакая боль не шла в сравнение с той гордостью, которую Джек сейчас испытывал за себя. На лице непроизвольно мелькнула самодовольная улыбка, и это подтолкнуло беснующегося отца ещё ближе к грани. Он орал так сильно, что казалось, будто завтра по всем новостям объявят о внезапном землетрясении в Бразилии. — Что мне с тобой делать, Джек?! Ты неуправляем! «Позволить мне жить!», захотелось крикнуть ему, но мальчик сжал зубы, не проронив ни слова. Лишь гордо вскинул голову, с вызовом заглядывая в глаза отцу. Битва взглядов длилась долго, но в конце концов Факундо лишь разочарованно развёл руками, признавая поражение. — Знаешь, Джек, ты похож на меня больше, чем хочешь признавать, — сказал он тихо, слегка осипшим от криков голосом. — И это пугает меня сильнее всего прочего. В голове был сплошной туман. И если бы Джек был до конца с собой честен, то признался бы, что причина его помешательства была вовсе не в эпидемиологических проблемах и неудачах на работе, о нет. Его помешательство начиналось и заканчивалось парой дивных изумрудных глаз. Он готов поклясться, тогда, увидев её впервые после стольких лет посреди аэропорта, он решил что потерял рассудок. Что беспощадное марокканское солнце золотыми стрелами выпустило свои лучи прямо ему в голову, обеспечив тепловой удар. У него перехватило дыхание. Голову словно опустили под воду, и все звуки стали доходить медленно, пробиваясь под толщу его шока. Вместо шагов суетящихся вокруг людей в ушах теперь отбивал ритм собственный сбившийся пульс. Гул многочисленной толпы, симфония электронных оповещений, перезвон браслетов на запястьях женщин — всё это внезапно перестало иметь хоть какое-нибудь значение в тот момент, когда он увидел её. Вот именно так описали бы их встречу все романтики мира в своих несуразно огромных сказочных историях, растянутых на сотнях страниц тех книжек, которые Ясмин тайком от домашних таскала на их встречи. Джек никогда не был романтиком. Читать сказки он не любил, и даже под страхом смерти не смог бы перечислить все семь путешествий Синдбада морехода. Эту свободную полку его памяти заняли подробные описания всех стадий мейоза, генотипы с фенотипами и миллион часов лекций по микробиологии. В его книжках страниц было гораздо больше, чем сказок у Шехерезады, а язык куда более замудренным. В общем, Джек не был романтиком. Он был прагматиком. И та самая прагматичная часть его личности орала во всё горло, предупреждая об опасности отключения мозгов. Она была словно мираж, словно самое прекрасное видение. Изумрудные глаза водили по чертам его лица, миллиметр за миллиметром ощупывая знакомые линии. Он бросился к ней почти непроизвольно, игнорируя недоумевающие взгляды коллег. Его тянуло непреодолимо, иррационально, и все его нутро ответило на этот зов. Он двигался неуверенно, не до конца понимая, зачем именно идёт: чтобы окончательно убедиться, что он принимает желаемое за действительное и она не более чем иллюзия, созданная уставшим сознанием, или чтобы наконец вернуть ту крохотную недостающую часть своего сердца, которую он много лет назад оставил Марокко. Оставил ей. Джек успел моргнуть всего лишь раз, но её уже нигде не было. Видение растворилось, не оставив после себя даже дымки. Лишь горький привкус упущенной мечты на языке, какой появляется лишь изредка по утру, после пробуждения от особенно прекрасного сна. А день спустя он увидел её в доме Кадира. Уже не сокрытую вуалью, в полном грандиозном величии своей распустившейся словно бутон по весне красоты. Джек никогда не был религиозным, но тогда…тогда он был готов упасть на колени и молиться всем тем богам, в которых не верил. «Пожалуйста, пусть она не будет частью этого. Я не хочу…не смогу быть с ней по разные стороны баррикад». Впрочем, молитвы бы не помогли. Никогда не помогали. — Папа, пап! Вставай! Мальчик, стиснув зубы от режущей боли под ребрами, толкал лежащего без сознания отца в то плечо, до которого смог дотянуться. Он звал почти наугад. Зрение было расплывчато, глаза нещадно щипало от струящейся по вискам крови, которая окрашивала те немногие видимые кусочки реальности что ещё остались в бордово-алые тона. Склизкими от крови руками Джек кое-как отстегнул ремень безопасности, и в последний момент успел сгруппироваться, предотвращая удар от падения. Автомобиль оказался перевернут. Мальчик с ужасом осознал, что сейчас все они заперты в перекореженной железной коробке, которая с каждой секундой нагревалась. Дышать становилось всё труднее от наполняющего салон дыма, идущего прямиком из двигателя. Собрав все силы что ещё остались, он перелез на водительское место, цепляясь за всё такое же неподвижное отцовское тело. Тело, которое смотрело на него открытыми немигающими карими глазами, такими же, как у самого Джека. — Пожалуйста… — прошептал он хрипло и едва слышно, встряхивая отца всё сильнее и сильнее, в бессмысленных попытках вызвать хоть какую-нибудь реакцию. — Ну пожалуйста… Это звучало почти как молитва. Первая и последняя в его жизни. Сотрясаясь от всхлипов, он зарылся лицом в ворот отцовской футболки и вжался в него всем телом. Хотелось остаться тут навсегда. Тихонько прижаться и жалобно скулить от горя, словно брошенный уличный щенок. Но те остатки разума, что ещё не успела очернить печаль, нестройным хором голосов бились изнутри черепа, сливаясь в одну единственную верную мысль: «Брат. Он должен вытащить брата». Джек суетливо заозирался, но второе пассажирское сидение оказалось пустым, а дверь валялась рядом с автомобилем, выбитая силой столкновения. На песке под палящим солнцем шипела и испарялась кровавая дорожка, уходящая куда-то под автомобиль. Всё это пронеслось в его голове одновременно с другим озарением. Запах. Тут ужасно пахнет бензином. — Топливная система, — прошептал Джек сам себе, а потом так быстро как смог ринулся прочь из машины, падая на раскаленную землю и задыхаясь от обжигающего жара. Непонятно лишь, исходил ли он от самой пустыни, или от загоревшейся несколькими секундами позже машины. Дальше всё слилось. Были какие-то люди, полиция и череда больниц. А ещё были тысячи часов, проведенных за учебниками и железное убеждение внутри: стать достойным. Его детский психолог, насильно приставленный опекой, позже назовёт это «виной выжившего». Много ли он понимал… — Джек. Невесомое прикосновение пальцев к волосам, и сквозь пелену болезненных воспоминаний стало слышно, как тихий женский голос звал его, вытягивая из забытия. Джек неохотно разлепил глаза, отрывая лицо от собственной руки на которой разлегся. Из окна пробивались первые крохотные лучики рассветного солнца. Всё-таки уснул. — Пытаешься спасти мир за ночь? — с улыбкой в голосе произнесла сидящая перед ним на корточках Синди, головой указывая на разбросанные по всему номеру документы. Синди. Ещё одна неожиданная встреча. Похоже Марокко задался целью свести его со всеми старыми знакомыми в один день. — Я надолго отключился? — спросил Джек, потягиваясь во всю длину своего немаленького роста. Мышцы неприятно заныли от сна в неудобной позе, напоминая о необходимости возобновить тренировки, которые в последнее время он благополучно забросил, фактически поселившись в отцовской лаборатории. — Зависит от того, во сколько ты лёг, — с улыбкой сказала Синди, пересаживаясь на соседнее свободное кресло. — Около трёх, — признался он, оглядываясь на часы. Только-только стукнуло семь утра. Это больше сна, чем он позволял себе неделями. Уже неплохо. Руки сами потянулись к заднему карману джинсов, доставая измятую полупустую пачку сигарет и старую винтажную зажигалку с гравировкой, которую он, будучи подростком, стащил у Факундо. «Мактуб» — было выведено изящным начертанием на арабском языке вдоль металлической поверхности. — Ты знаешь, что это значит? — с любопытством спросил мальчик, передавая своё драгоценное сокровище прямо в руки Ясмин, пока они вместе сидели на какой-то очередной крыше и любовались закатом. Никому другому он бы не позволил даже взглянуть, но ей было можно. Она своя. — Мактуб, — прошептала она почти благоговейно, аккуратно обводя тонким пальчиком гравировку, — «Так предначертано Аллахом», — перевела девочка. Джек задумчиво нахмурил брови. — То есть это означает, что всё предопределено? — недовольно спросил он. — В каком-то смысле да, — согласилась Ясмин, возвращая ему зажигалку. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и Джеку вдруг стало очень жарко. — Ты выглядишь разочарованным. Мальчик задумался на какое-то время, не торопясь с ответом. — Я устал от людей, которые считают будто знают о моём будущем лучше меня. Будто мои желания не важны. Я думал это, — он кивком указал на металлическую коробочку, которую крутил между пальцами, — могло бы стать неким символом. Но тот, у кого я это забрал, даже в таких мелочах смог указать мне моё место. Разозлившись до красной пелены перед глазами, Джек яростно замахнулся, намереваясь выбросить чёртову зажигалку как можно дальше от себя. Пока две маленькие ладошки не сомкнулись вокруг его сжатого кулака. — Оставь, — попросила она тихо, заглядывая своими изумрудами прямо в центр бури его души, одним движением глаз усмиряя шторм. — Мне кажется это именно то, что ты ищешь. — Как так? — спросил Джек, всё ещё сердито хмурясь. Но внутри всё вопило: «Только не разжимай пальцы. Только не отпускай меня». — Мактуб, — повторила она с улыбкой, словно это слово всё объясняло. — Тебе не уйти от судьбы. Как бы сильно жизнь не разводила и не ломала, в конце концов всё будет именно так, как должно быть. Как бы далеко не убегал, ты всегда вернешься к тому, что твоё по праву. И если твоё желание истинно, то вся вселенная будет толкать тебя туда, где оно будет исполнено. — Терпеть не могу эту твою наклонность, — поморщилась Синди, демонстративно зажимая нос. Джек равнодушно пожал плечами и впустил едкий дым в легкие. Это одна из тех бунтарских привычек, от которых он не стал отказываться. Пусть его язык давно зажил, дырка в ухе стала едва заметна, а клепанные кожанки в гардеробе сменили собой элегантные классические рубашки, но сигареты были тем актом неповиновения, который раздражал его отца сильнее прочих. — От Кадира что-нибудь слышно? — спросил он отходя к окну, подальше от Синди, минимизируя её дискомфорт. — Ясмин сказала, что после нашего ухода он большую часть ночи провёл в кабинете, обзвонив половину Сефера. Видимо ты задел какие-то очень важные ниточки у старика. — Интересно, чего он так всполошился, — задумчиво протянул Джек, делая очередную затяжку. Вчерашний приём взбесил его неимоверно. Начиная от Кадира, который ядовитой гадюкой изворачивался от каждого более-менее прямого вопроса Джека, заканчивая двумя мужчинами в разных концах стола, которые не отводили от Ясмин взгляд. И если Мустафа, с его лучиками в глазах и доброй улыбкой Джеку против воли, но не мог не понравиться, то господина Зейна захотелось приложить головой об стол уже после второй язвительной реплики. Правда стоит отдать должное, с этим удавом Ясмин и сама прекрасно справлялась, к огромному неудовольствию её отца и огромному удовольствию самого Джека, которого распирала необоснованная гордость. Минуту спустя до его полусонного сознания дошло, что именно Синди только что сказала, и от неожиданности он подавился дымом, громко закашлявшись и схватившись за оконную раму, дабы удержать равновесие. Синди, не выдержав, звонко рассмеялась. — Ой видел бы ты своё лицо, — хихикала она, прикрывая рот ладошкой. Он целиком проигнорировал и её веселость, и добрую насмешку. Сердце заколотилось как бешенное. — Ясмин..? — Здесь, — закончила его мысль Синди. А дальше он уже не слушал. Рванул из номера вниз по лестнице прямо в фойе, даже не в силах дождаться лифта. Ясмин сидела на диванчике, выбрав самый малоприметный угол. Простые одежды, платок молочного цвета вокруг волос. Она старалась быть незаметной, боялась быть обнаруженной. Но он узнал бы её даже с завязанными глазами. Этого не смог бы объяснить ни один ученый в мире, включая его самого, но каким-то образом он знал, чувствовал её всегда, с самого детства. В памяти возник вчерашний день: он с коллегами и Синди у полицейского участка. И её голос, возникший словно из неоткуда, который слышал он один. Он тогда обернулся, решив, что окончательно сошёл с ума. И одновременно осознал нечто важное. «Если суждено, мы обязательно ещё встретимся!». Он подходит и садится перед ней на колени, наплевав и на красную пыль с пола, и на удивленные взгляды всех вокруг. Иностранец, чужак! Ему нельзя даже смотреть на такую как она. Джек берёт её ладошки в свои, с легкостью укрывая их целиком. Они оба так выросли. Он — уже давно не мальчик, из взбалмошного буйного подростка превратившийся в уверенного мужчину, скалой стоящего за свои убеждения и то, что ему дорого. И она. Больше не сердобольный слепой котёнок, нет. Райская птичка, что остервенело бьется о прутья своей золотой клетки, до хруста ломая крылья, не в силах вырваться. Она улыбается ему, так тепло и нежно, что у него внутри всё обрывается. Зеленые глаза встречаются с карими. — О чём ты думаешь? — спрашивает он, не в силах выдержать эту сладкую пытку. — А что, тебя там не учили проникать в голову, в твоей элитной школе? — смеется она, и это самый прекрасный звук, который он слышал. Они сжимают руки, зная, что большего им не позволено. Но большего пока и не надо. У них ещё будет время, будут слова, которые необходимо сказать друг другу. Будет целая история, которая ждёт их впереди. Откуда у него такая уверенность? Мактуб. Так предначертано.