Гвозди

Две деревянные дощечки. Две дощечки, с выжжеными на «рубашках» солнцами, улыбающимися так благостно. Две испещренные острыми гвоздями дощечки, которые Даниэль кладет на пол, аккурат под столпом света и настороженно оценивает ясным взглядом. — Ты не встанешь на обе одновременно, — Азик морщится, оценивает блеск иголок. — не, можешь, конечно прыгнуть на них с табуретки, но тогда познаешь охуительность агонии. — И как это делают по-твоему? — Даниэль искренне заинтересован. — Точно не в одиночку. Тебе даже слезть с них будет трудно, если не помочь. Херовенькое ты занятие себе выбрал, может все-таки возьмёшь у этого грача хлыст и дело с концом? — Способ Григория действенный, но, — ангел, жмурясь, непроизвольно обнимает себя за плечо одной рукой. — слишком много последствий… Не моë. — Значит, гвозди, — Азик поджал губы и кивнул. — рил? Символично. — О чем ты? Глаза демона все еще боятся остроты гвоздей, которую Даниэль, кажется, даже не замечает. — Большой папочка когда-то тоже познакомился с гвоздями. Ты его вообще видел когда-нибудь? — Бога? — на секунду взгляд ангела воплощает в себе сияние лучшей восходящего солнца. Но лишь на секунду. Следом меркнет. — Нет. А ты? — Всего разок, но запомнил навсегда. Азик не хочет развивать дискуссию на эту тему, слишком уж саднят лопатки. — Если ты все же решился — окей, помогу тебе. Не самый страшный челлендж, на изи справимся. Расспросы Даниэль держит на потом, язык буквально кусает, чтобы лишить себя соблазна. Снимает гостиничные белые тапочки, чувствует холод пола и колючий ворс местного ковролина. — Руки давай, — Азик стоит с одной стороны от конца дощечек, Даниэль с другой. — давай-давай, потом все равно попросишь, обойдемся без унижений пока. «Пока» ангела напрягает. Он протягивает обе руки, которые демон берет в свои, нажимая большими пальцами на костяшки. И делает полшага назад, приглашая встать на гвозди. Даниэль облизывает губы. — Дай мне время. — Я никуда не спешу. Раскаяться во грехе можно разными способами. Искупить трудами, муками, слезно молится, вопрошал о прощении души своей, стирая колени до костей или… Ничего. Ангел последнего не принимал. Бог милостив, но Даниэль сам себе не позволит уйти безнаказанным. Он берется за руки Азика крепче и выдыхает. Демон снова тянет ближе к доскам. Первый шаг ощущается ярко, так ярко, как резкий солнечный свет, выбивающий слезы из глаз. Ангел успевает встать обеими ногами на гвозди прежде, чем жмурит глаза и лихорадочно мотает головой. В Азика впиваются железной хваткой холодные пальцы. Это ощущается неприятно, но совсем не так, как острые гвозди. Он застывает на месте, широко раскрыв глаза и ждет, чего-то он точно ждет, но чего? — Больно! — стальным, громыхающим хронической силой голосом кричит Даниэль. Стекла в окнах дребезжат, пол содрогается. Гвозди все глубже проникают в кожу и ангела начинает потряхивать, отдавая холодком в плечи. — Тише, Мурзилка, хватайся повыше, — своим примером демон берется ближе к локтям, оказываясь с ним так, что носки кроссовок касаются доски. В неясном бреду Даниэль повторяет за ним и клонится в сторону, будто старается уйти, упасть, скрыться, сделать что-нибудь, чтобы стало хоть на долю легче. Азик терпит боль, которой награждают руки Даниэля, но молчит, ждет. — Я не могу! — очередной раскат звенит по комнате. — Тише-тише, сейчас привыкнешь, подожди… Отчаянный скулеж ангела висит туманом под потолком. Демон весь в нем. Слушает, внимает, держится, потому что больше некому. Библейские картины рисуются на раскрасневшемся, заплаканном лице. Эфирные создания чувствуют все куда чутче и ярче. Даниэль откидывает голову, кусая свои губы до боли, вдыхая приступами, заказывает глаза. Остро торчащий кадык бросает на грудь длинную тень заостренного шипа, конца креста, чего угодно, что ангела ранит. Азик снова тянет на себя, чтобы привести Даниэля в чувства. Дорожки слез оставляют красные ожоги на бледных щеках и шее. — Мне плохо, мне жарко, мне плохо, плохо, плохо, — тараторит ангел, не открывая глаз, стонет, плачет. — Еще б не жарко, ты почему эту хуетень не снял? — говорит Азик, подразумевая строгость и дерзость, но в голосе такая робость… Свитер Даниэля под лампой кажется желтым, даже грязным. — Слышишь меня? — прерывает бред и заикания демон. — Руки сейчас мне на плечи клади и держись крепко, я сниму. Ангела долго упрашивать не надо, он готов на многое, чтобы стало иначе, не так, как сейчас. Он крепко вцепляется в чужие плечи, опускает голову почти на грудь. Стенания становятся тише. Азик дергается от ощущения тяжести. Хватается за подол свитера, тянет вверх, засунув внутрь обе руки. От тела Даниэля идет сильнейший жар, адский, не смотря ни на что. Даже пар, — влажный и обжигающий, как от кипящей воды. Демон торопится. Оттягивает горловину, чтобы пропихнуть в нее растрепанную голову ангела. Свитер висит всего-то на запястьях. Азик и сам начинает тяжело и судорожно дышать, будто телепатически ощущая чужую боль. — Отпусти одну руку. — Нет! Господи, я не могу, — мотает головой Даниэль, давится словами. — Ты не упадешь, я сниму эту поебень и помогу тебе, — Азик говорит с пустотой. — посмотри на меня. Даниэль, смотри на меня! Ангел открывает рот, втягивая через него воздух, медленно поднимает взгляд. Волосы липнут к влажному лицу, нос красный, тоже влажный, глаза темные, ресницы слиплись, уже не такие пушистые и длинные, как раньше. Даже такой его вид Азика не воротит, но пугает до чертиков таки! — Сейчас ты поднимешь одну руку. Я дам тебе время, и ты поднимешь другую. — Нет… — А я и не спрашиваю. Отцепись по-хорошему, а? Даниэлю страшно, больно и страшно. Затравленно глядя из-под спутанных завитков золотистых волос, ангел слизывает кровавые разводы с губ и кивает так медленно, что это кажется вечностью. Он отпускает одну руку, всем весом приникая к правому плечу Азика, любом касается шеи, и чувствуется это особенно-странно, так отчаянно и требовательно. Демон хватается за запястье. — Тайм-аут, у тебя минута, — говорит он четко, глядя в глаза. Блять, надо было в самом начале придумать стоп-слово. Ангел высоко стонет прямо под ухом, хватается за плечо, сглатывает и пыхтит. Азику это что-то напоминает, определенно, внутренности связываются узлом и даже думать тяжело. Но ответственность на нем просто колоссальная. Вымученная и колоссальная. — Руку, — командует демон. И, прежде, чем подчиниться, другой рукой Даниэль обнимает его за шею, перенося хотя бы часть веса. Азику, наверное, даже жарче. Он сдирает свитер и обнимает в ответ за талию, пытается перенять хоть каплю, держит. — С тебя хватит, давай слезать. — Нет! — кричит ангел. По спине идут табуны мурашек. Жарко. Жарко и влажно. И жарко. — Это анриал. Ты уже всё осознал, раскаялся, хуë-мое, слезаем. — Еще рано! На столе лопается стакан, что-то звенит и щелкает, но теперь в ухе Азика. — Тише… — Я не могу, — воет Даниэль. — прости меня, я не могу, прости меня! Пожалуйста, как же больно! Дрожит лампа в люстре, стержень в ней раскаляется докрасна, дребезжит. — Все гуд, говори тише, здесь еще люди… — Я не могу, я… Зато может Азик. Может заткнуть собственными губами, языком, укусить в отместку, проглотить все крики и вздохи. Даниэль мычит, в поцелуй вступает с жаром, кусается, облизывает, стонет и хнычет. Все его тело покрывается испариной, держаться за него скользко и неудобно, но демон не отпустит, просто не может позволить себе. — Целуй меня, когда хочешь кричать, — чуть отстраняется Азик, но ангел хочет кричать всегда. Он жаден, ненасытен, давит и напирает. Горячие слезы касаются лица демона. Стекают на губы, подбородок, шею, забираются за ворот толстовки и ползут огненными дорожками по телу. Даниэль и рад бы, наверное, спустить руки ниже, трогать и гладить Азика, как он сам, но руки не слушаются. Плотным кольцом они стискивают шею демона, чувствуется, как он глотает, низко рычит, вибрацией голоса волнуя ангела. Чужая слабость заставляет Азика оставаться здесь, позволяя использовать себя как угодно. Он наверняка не заметил бы, закинь Даниэль сейчас и ноги, и пусть весь повиснет на нем, как коала, кому какая разница? — Отдышись, — шепчет демон, поджимая искалеченные чужими зубами губы. — Не нужно, — ангел пытается поднырнуть, с новым остервенением приняться целовать, кусать. — Нужно, дыши ровнее… Он прислоняется своим лбом ко лбу напротив, обозначая присутствие. Здесь, рядом, не уйдет, не отпустит. Чувствует острые позвонки согнувшегося Даниэля. Тот снова вертит головой, ищет губы, хнычет от досады, уже не от боли. — Пожалуйста, мне это нужно… Мне очень нужно, прошу тебя, пожалуйста, прошу… Дошли до унижений. Вот оно, то самое «пока». Азик поддается и разрешает вновь терзать свой рот. В ушах шумят потоки крови, которую возбужденное тело гоняет из стороны в сторону, у самого уже начинают болеть ноги и ломить пальцы. Он гладит мокрую кожу, касается выступивших на пояснице ямочек, пытается хоть какое-то место найти рукам. Сжимает бока до боли, думая, что сможет отвлечь, но Даниэль лишь благодарно стонет, звеня своими зубами о чужие. От него пахнет озоном, как после грозы. — Прекращай эту херату с наказаниями, — Азик сглатывает. — я помогу тебе, сделай шаг вперед. — Мне очень больно, мне так больно… — поднимает мутный, заплаканный взгляд, шепчет: — я сошел с ума… Умоляю, помоги мне… — Всего шаг. И Даниэль, чуть помедлив, шагает в объятия дьявола.