Где мимозы объясняются в любви

Начало марта 1967 года, французская Ривьера Мыс Антиб, Жуан ле Пен       Доктор Эмиль Шаффхаузен приехал в клинику «Сан Вивиан» как обычно, около восьми утра. До первого обхода он посвящал время неизменному ритуалу: просматривал свежую научную и светскую прессу за чашечкой кофе с круассанами.       Когда доктор вошел в высокие массивные двери, выпечка из маленькой пекарни при кафетерии уже приветственно благоухала на всю клинику.       Дежурный врач-ординатор поприветствовал патрона и кратко доложил, что происшествий ночью не было, все спокойно. Кивнув ему, Эмиль поднялся на второй этаж и открыл ключом дверь своего кабинета.       Здесь часть обстановки была нетронута в память о коллеге и друге Шаффхаузена, неунывающем Мишеле д’Отрейи. Семь лет назад он оставил ему в наследство свою клинику и супругу Жанну в придачу. Надо сказать, что клинике Эмиль был рад куда больше, чем вдове, повисшей на нем сразу после похорон мужа…       Он прошел на свою половину и, поставив дипломат с бумагами на привычное место, сел в кресло. В этот же миг в дверях появилась негритянка необъятных размеров. Донна Джамми кухарила на всю клинику уже лет десять, каждый год прибавляя в весе фунтов по двадцать. Ее выпечка славилась по всему Жуан-ле-Пен, далеко за пределами «Сан Вивиан».       Донна Джамми радостно улыбнулась доктору — так, что невозможно было сдержать ответной улыбки — и приступила к своей части утреннего ритуала. Первым делом, пристроила на сервировочный столик серебряный поднос. Потом ловко развернула и постелила на полированную столешницу хрустящую от крахмала белоснежную салфетку, водрузила на нее чашку ароматного кофе, молочник с густыми свежайшими сливками, и блюдо с парочкой круассанов, только что вынутых из печи.       Маленькая розетка с абрикосовым конфитюром и серебряная ложечка к нему на отдельном блюдце довершила композицию утреннего натюрморта.       — Доброго аппетита вам, доктор! — проворковала она, и удалилась, предоставив Шаффхаузену дегустировать кофе и круассаны.       — Спасибо, фрау Джамми, — рассеянно кивнул он в ответ, сосредоточившись на первой странице Gerald Tribune…

***

      Пока черный «кадиллак», управляемый опытной рукой личного шофера, мягко катился по живописной дороге, пролегающей над заливом Гольф-Жуан, граф Эжен де Сен-Бриз смотрел в окно. Природные красоты юга Франции, открывавшиеся взору, совсем не волновали его. По правде говоря, графу было все равно, куда смотреть, только бы не на сына, забившегося в угол на заднем сиденье и с головой завернувшегося в черный плащ.       Вот так спонтанно взять и привезти Эрнеста на Ривьеру, в частную клинику Шаффхаузена, было чистой воды авантюрой. Но, после позорного провала врачей из «Сан-Бернара», и отказа парижского светила, доктора Деникера, взяться за его лечение выбор у графа был небогат: либо кипарисы и мирты вокруг «Сан Вивиан», либо — одна-единственная старая сосна, из которой сделают гроб для любимого единственного сына.       «Если бы я уделял ему больше внимания… то сумел бы распознать и своевременно пресечь эти его нездоровые увлечения и дурные пристрастия! Мне следовало сразу же забрать его у матери, как только она сошлась с тем русским анархистом!»       Сен-Бриз поморщился при этой болезненной мысли, и засунул под язык сердечную таблетку.       Толку в сожалениях было не больше, чем в шкурках апельсина. Все плохое, что могло случиться, уже случилось: двадцатилетний идиот трижды решил сыграть со смертью в русскую рулетку, и, к счастью, трижды смерть проявила милосердие. Но глупец не унимался и намеревался повторить, едва останется предоставлен сам себе. Значит, только и оставалось закрыть его здесь, в частной клинике, и надеяться на то, что долгое и дорогое лечение принесет свои плоды.       Машина остановилась у массивных ворот «Сан-Вивиан», которые автоматически открылись, и заехала на территорию, более напоминавшую роскошную виллу для беспечного прожигания жизни, чем дом душевной скорби.       — Присмотри за Эрнестом, Мишель, — обратился Сен-Бриз к шоферу. — Он пока тихий, и сбежать не намеревается. А я сперва должен сам переговорить с доктором…       Козырнув графу, Мишель скептически покачал головой, вернулся в машину, и на всякий случай заблокировал все двери и окна.       Сен-Бриз прошел по мраморной плитке, мимо пышных розовых кустов и можжевельника, поднялся по ступеням и беспрепятственно попал через широко распахнутые двери в обширный холл клиники.       За полукруглой конторкой обнаружился молодой человек в светлом костюме — должно быть, дежурный, или ассистент доктора, принимающий визитеров на входе. Едва заметив посетителя, он любезно обратился к нему:       — Доброе утро, месье, что вам угодно?       — Доброе утро, доктор… Могу я видеть доктора Шаффхаузена, и поскорее?       — Вам назначено? Могу я узнать ваше имя? — ординатор достал журнал записи и приготовился отметить визитера.       Эжен недовольно поморщился и заявил:       — Моего имени нет в вашем списке, месье, но у меня очень срочное дело, не терпящее отлагательств.       Молодой человек покачал головой:       — Если вам не назначено, месье, доктор едва ли вас примет. Его консультации расписаны на неделю вперед.       «Проклятье! Так и знал, что и здесь одна чертова бюрократия! Впрочем, об этом мне стоило раньше побеспокоиться, ещё в Париже сделать чертов звонок! А теперь уже поздно… была не была!»       Сен-Бриз ненавидел настаивать на чем-либо и не очень умел это делать ради себя самого. Но ради сына пошел на нарушение собственного принципа:       — Вот как! А если случай не терпит отлагательств, тоже прикажете ждать тут у вас целую неделю?       Ординатор взглянул на просителя уже не с таким любезным выражением лица, однако, не стал повторять уже озвученный порядок. Вместо этого, он взглянул на часы, что-то там прикинул и, не желая напрасно обнадеживать нервного посетителя, ответил:       — Не уверен, что это поможет, но… давайте я поднимусь к доктору и справлюсь насчёт вас… Как мне вас представить ему, месье, прошу прощения?       Сен-Бриз вынул из портмоне визитку и начертил на обратной стороне несколько слов.       — Отдайте ему карточку. Уверен, он не откажет мне. Я подожду здесь.       Не будучи в самом деле уверенным в том, что получит согласие Шаффхаузена принять его, Эжен уселся в одно из мягких кресел и взял со столика свежую Nice Matin.

***

      Доктор с аппетитом скушал первый круассан и уже протянул руку за вторым, когда в дверь осторожно постучали.       — Мадонна, даже кофе уже не выпить спокойно! — с легким раздражением пробормотал Эмиль, но тем не менее вслух сказал:       — Да, войдите!       Дверь пропустила в кабинет ординатора, с которым он поздоровался недавно в холле.       — Да, мсье Дюваль, слушаю вас. Что-нибудь срочное?       — Прошу прощения, патрон, я не стал бы вас беспокоить, но вот этот месье желает переговорить… немедленно. — ординатор протянул Шаффхаузену визитку с гербом и затейливым вензелем. Ее обладатель определенно имел дворянское происхождение.       — Граф де Сен-Бриз… Что-то я недавно читал про этого графа или… или его сына. Кажется, пару месяцев назад виконта со скандалом выгнали из Сорбонны. Ещё один новоявленный бунтарь из респектабельного семейства…       Он перевернул визитную карточку, повинуясь скорее привычке, чем любопытству. С той стороны была приписка от руки:       «Мне вас рекомендовал д-р Деникер, вы — моя последняя надежда».       — Хм… звучит, как ультиматум, а не мольба о помощи… Так кто пациент? Он сам или…? — спросил ординатора Эмиль.       — Не могу знать, он пришел один и довольно напряжен, но, возможно, пациент ждет в машине…       — Хорошо, Жан, передайте этому господину, что я его приму через десять минут. И еще, когда подойдет доктор Мелман, попросите его начать обход без меня, я присоединюсь после того, как приму нового пациента.       Ординатор ушел, а Шаффхаузен вернулся к прерванному завтраку и газете, но настроение уже было не то, и мысли невольно обращались к раннему визитеру.       «Граф наверняка дорожит не только своим мальчиком, но и своим добрым именем, иначе к чему было тащить его так далеко от столицы, на Ривьеру, а не в «Сальпетриер», «Сан-Бернар» или клинику Святой Анны? Впрочем, у Деникера они все же побывали и он отказался от этого пациента, стало быть, этот случай — не его профиль. Наркоман? Сексуальные перверсии? Или и то и другое… Что ж, пара месяцев при таком раскладе виконту обеспечена. Впрочем, его папаша раскошелится и на полугодовое лечение, лишь бы не возникло огласки и блудный, а точнее, блудящий сынок со слезами благодарности припал к отчим стопам… Чего-чего, а последнего обещать точно не буду».       Пофантазировав о том, что ему ещё только предстояло выяснить досконально, Эмиль допил кофе и позвонил в звонок, вызывая дежурную сестру. Она унесла поднос и передала Жану Дювалю распоряжение проводить визитера в кабинет.       Ординатор вышел в приемную и деликатно кашлянул, привлекая внимание знатного посетителя.       — Прошу вас, месье граф… Доктор Шаффхаузен примет вас.       «Ещё бы он отказался… Наверняка корыстный сукин сын уже все посчитал, и цифра ему понравилась».       Сен-Бриз отбросил газету, встал и, посмотрев во двор через большое окно, убедился, что черный «кадиллак» стоит на том же месте, а Мишель опустил стекло и курит сигару…       «Чудесная вещь — эти немецкие транквилизаторы…»       — Следую за вами. — граф жестом пропустил ординатора вперед и поднялся за ним по широкой мраморной лестнице до дубовых дверей с табличкой, обозначающей приемную главного врача и владельца клиники «Сан Вивиан».       Переступив порог кабинета, он бегло оценил обстановку: все массивное, респектабельное, солидное, от шкафов и стульев до самого владельца. Тот важно восседал за большим столом и холодно смотел на визитера сквозь узкие очки в тонкой оправе.       Доктор Шаффхаузен… Он не понравился Сен-Бризу с первого взгляда:       «Немецкая морда, бюргер, протестант… но такой дело свое знает наверняка…»       — Доброе утро, герр Шаффхаузен. Простите, что побеспокоил вас в неурочное время, но речь идет о жизни моего сына.       — Присаживайтесь, мсье граф. — Шаффхаузен привычно отточенным жестом указал посетителю на кресло, стоящее так, что севший в него оказывался развернут к доктору правой стороной тела. Он давно заметил, что правая сторона, ее жесты, мимика лица были гораздо более красноречивы, чем лицо анфас или левая сторона, более подконтрольная рассудку.       — Чем могу быть полезен вам и что угрожает жизни вашего сына?       Сен-Бриз сел в предложенное кресло и, нервно дернув шеей, сцепил руки в замок. Он знал, что должен сказать доктору все как на духу, но не мог сразу найти нужных слов, чтобы подступиться к такой деликатной теме.       — Жизни моего сына угрожает он сам, — наконец, медленно проговорил граф. Ему не хотелось смотреть на Шаффхаузена, и он уставился в окно.       «Ах вот даже как! Молодой виконт доводит родителя идеями покинуть бренный мир? Ещё любопытнее…» — пронеслось у доктора в голове. — «Да, Деникер наверняка не стал бы браться за суицидника с уже предпринятой попыткой… его практике не нужна лишняя смертельная статистика… Мне она, впрочем, тоже не нужна, однако, сперва в любом случае нужно посмотреть на пациента…»       Вслух Шаффхаузен не произнес ни слова, ожидая, что граф расскажет подробности сам, когда будет готов.       Сен-Бриз молчал долго, примерно с минуту, но в итоге здравомыслие перевесило возникшую неприязнь, и он кратко изложил доктору причину, по которой сидел сейчас в этом кабинете:       — За истекшие полгода у Эрнеста было три попытки самоубийства… Две относительно честных и одна совсем честная. Последняя случилась в клинике «Сан Бернар», спустя всего пару суток после его помещения туда, в самом начале курса исправительной терапии… Моего мальчика спасли, однако тамошние идиоты отказались лечить его дальше без применения… кхм… радикальных терапевтических средств. Я не дал своего согласия на то, чтобы моего сына пытали электрошоком и окончательно превратили его мозги в желе… Какое-то время я пытался лечить его дома, но… не сумев свести счеты с жизнью, он сильно пристрастился к алкоголю и наркотикам. Увы, Эрнест и прежде не отличался воздержанием, но в последнее время его зависимость от… некоторых веществ стала пугающей проблемой. Я надеялся определить его в клинику доктора Деникера, однако тот настоятельно рекомендовал мне вас, а моему сыну — мягкий морской климат в качестве дополнения к основному лечению… И вот мы здесь и я… рассчитываю на вашу помощь, доктор.       Эмиль внимательно наблюдал за посетителем, за тем, как он волевым усилием скрывает свою неприязнь и страх, как неохотно преодолевает нежелание рассказывать о столь неприятных и позорных для известной фамилии фактах. Его прямая осанка и взгляд, устремленный в окно, лучше всяких слов сообщали Шаффхаузену о реальном отношении графа к «врачам-идиотам», неспособным исправить то, что он произвел на свет. Наверняка, такому гордецу неприятно было обнаружить у своего сына столь пугающее настойчивое стремление в объятия Танатоса…       «Три попытки суицида, одна из них прямо в начале госпитализации… Деникер, конечно, испугался, что столь проблемный юноша предпримет и четвертую. К тому же исправительная терапия… Юный виконт у нас ещё и гомосексуалист? Что ж, достойный вызов, не всякий сумел бы принять его…» — несколько самодовольно заключил доктор, а вслух спросил:       — Позвольте узнать, что вы имели в виду под словами «некоторые вещества»? Морфий, кокаин, героин?       Сен-Бризу захотелось ослабить галстук, но он не сделал этого — только сглотнул и с трудом перевел дыхание.       Надо было отдать должное Шаффхаузену: он сразу ухватывал суть, задавал вопросы по делу и не лез с дурацким морализаторством.       — Нет, к счастью, не героин… Он не принимает опиатов, поскольку имел возможность увидеть, к чему приводит постоянное употребление. Я об этом позаботился, когда он закончил лицей. Кокаин. И еще… эта новая синтетическая дрянь… эл-эф-дэ или что-то в этом роде. Но в основном кокаин. Антидепрессанты, транквилизаторы, это в последнее время.       Шаффхаузен подумал о том, что папаша наверняка водил своего отпрыска в какой-нибудь богадельный притон, где опийщики мучительно корчились в ломках и отдавали богу свои иссушенные этой отравой души. Однако, этот урок не уберег молодого виконта от экспериментов с наркотиками и химическими стимуляторами.       Массовая заокеанская эпидемия эйфорического просветления и дикого промискуитета под действием кокаина и синтетических амфетаминов исправно поставляла пациентов для психиатрических клиник по всей Европе. На таком фоне и волна суицидальных попыток нарастала с каждым годом. Чем сильнее кайф, чем глубже и ярче наркотический транс, тем отвратительнее его адептам видится обыденная реальность…       Граф наконец повернул голову и пристально посмотрел на Шаффхаузена.       — Неужели это все, что вас интересует, доктор?       — Это первое, что меня интересует, но не последнее.       Не поддаваясь скрытому желанию графа вступить с ним в конфронтацию, Эмиль задал отцу пациента серию уточняющих вопросов, чем надеялся вернее всего завоевать его доверие:       — Я так понимаю, мсье граф, попытки суицида ваш сын предпринимал в период детоксикации? Иными словами, когда не мог достать новую дозу? И как именно виконт пытался свести счеты с жизнью?       «Мог хотя бы воды мне предложить, чёртов нацист!» — ощутив, что в горле стало сухо, как в Сахаре, Эжен тем не менее не стал унижать себя просьбой, медленно вдохнул и стал отвечать на вопросы в том порядке, в каком Шаффхаузен задавал их. В конце концов, он же не под судом. Он просто хочет, чтобы доктор сделал свою работу и помог сыну, если это вообще возможно.       — Нет. Первые две попытки были ещё до… До клиники. Первая в Лондоне, не удалась по чистой случайности. Принял снотворные таблетки, но не смог правильно рассчитать дозу, а сердце у него крепкое в отличие от желудка… Второй раз повторился уже в Париже, тогда он попытался отравить себя газом, но ему помешал мой слуга, которому я велел присматривать за ним. После того, как я с ним поговорил и поставил некоторые условия, он согласился пройти курс лечения. Но… как видите, помещение в клинику успеха не имело, только усугубило ситуацию, потому что там он себя попытался зарезать… вскрыл вены и едва не истек кровью… Все, чего я сумел пока добиться, это держать его под постоянным контролем и на транквилизаторах, но лучше ему не становится…       Тут Сен-Бризу впервые изменила выдержка и губы его скривились в мучительной попытке признать вслух собственное бессилие помочь несчастному мальчику справиться с его бедой.       Шаффхаузен подметил это, но никак не прокомментировал, и продолжил собирать сведения о своем будущем пациенте:       — Как давно он употребляет наркотики и алкоголь? Чем занимается? Он студент? Каков на настоящий момент его семейный статус?       «Вот оно… сейчас этот немец начнет ковыряться в нижнем белье моего несчастного мальчика… и ведь докопается до правды, инквизитор!»       Сен-Бриз внутренне похолодел, как будто Шаффхаузен поймал его на лжи, хотя не сказал врачу ни слова неправды. Это было очень странное чувство, давно забытое… и весьма неприятное. Однако, устыдившись секундной слабости, граф глубоко вдохнул и ответил:       — Алкоголь Эрнест впервые попробовал в десять лет, за рождественским ужином. Наркотики… насколько я знаю, на старшем курсе Кондорсе . Но попойки и веселые вечеринки начались позже, когда он закончил лицей и поступил в Сорбонну. Занимается тем же, чем и вся молодёжь — чтением левацкой литературы, ниспровержением авторитетов и попытками изменить мир. Он у меня с детства смутьян, постоянно бунтует против старших, выступает зачинщиком беспорядков… Последняя акция протеста, которую он организовал со своими приятелями-троцкистами, очень не понравилась его преподавателям, и несколько месяцев назад из Сорбонны его исключили. Но вообще-то он рисует. Очень неплохо рисует.       Эмиль слушал графа с неослабным вниманием, запоминая факты, что тот сухо выдавал в ответ на заданные вопросы.       «Пытался покончить с собой дважды путем отравления… третий раз резал себя… Лондон, Париж, «Сан Бернар»… Что за транквилизаторы и кто выписал? Уточнить. Бунтует против авторитетов — не пережитый «эдип», стало быть, родители в разводе или мальчик почти не общался с отцом в раннем детстве… Сейчас проверим. Ага, насчет Сорбонны моя память не подвела… Рисует? Чудесно, в качестве трудотерапии поручу ему расписывать часовню…»       Все, что отец говорил сейчас о сыне, было важным даже не с точки зрения постановки верного диагноза и выбора методов лечения. Доктор был уже почти уверен, что именно отношения отца и сына явились той благодатной для наркотиков и распутства почвой, которую оба они тщательно возделывали на протяжении долгих лет раздора…       Следующий вопрос мог стать для графа неожиданным…       — Как давно вы разошлись с его матерью, мсье? — спросил Шаффхаузен, устремив на посетителя прямой немигающий взгляд.       — Что? Какое… как… чёрт возьми! Никогда бы не подумал, что развод с Элен отпечатан у меня на лице крупным шрифтом… Надеюсь, вы спрашиваете об этом не из любопытства, доктор? — невесело усмехнулся Сен-Бриз.       Шаффхаузен не ответил и только слегка приподнял бровь. Эжен вздохнул и пояснил;       — Мы расстались… точнее, она сбежала от меня вместе с сыном в сорок восьмом. Я пытался их вернуть, но не преуспел в этом. Официально мы развелись шесть лет спустя. Но развод с женой никак не повлиял на моё отношение к сыну, уверяю вас. Я забрал его у матери и всегда делал для него всё, что должен был… и всё, что мог.       Граф мысленно выбранил себя за многословие. Выходило так, что он оправдывается перед этим холеным немцем, постепенно всё глубже влезающим в его душу холодными пальцами.       Эжен снова неприязненно взглянул на Шаффхаузена:       — Но какое отношение это давнее семейное дело имеет к тому, что происходит с моим сыном теперь? — и в его голосе явственно прозвучало раздражение. — Зачем ворошить прошлое, что это даёт? Или же вы не хотите браться за него? Так и скажите, к чему морочить мне голову!       Вина выплеснулась из графа сердитым тоном, и Шаффхаузен удовлетворенно кивнул, узнав то, что желал знать. Странное дело — отцы искренне полагают, что оставляя жён, но продолжая заботиться об учебе и материальном благополучии сыновей и дочерей, они обеспечивают им счастливое будущее. И искренне недоумевают, когда вместо отличных оценок и прилежания в учёбе получают счета за разбитые стёкла и машины… Или суицидальные попытки вперемешку с революционными идеями, кокаином и беспорядочными половыми связями.       Доктор заговорил строгим деловым тоном, пресекающим любые попытки графа вызвать его на ответные эмоции:       — Ваше семейное прошлое имеет определяющее значение, уверяю вас. И я возьму вашего сына в мою клинику при условии, что вы заключите со мной контракт на его лечение и содержание как минимум на два месяца. Далее мы будем смотреть на достигнутые за это время результаты, но хочу предупредить сразу, что в вашем случае лечение на условиях пансиона может продлиться до полугода, с обязательным дальнейшим консультативным сопровождением. Если вы действительно хотите, чтобы я и мои коллеги помогли вашему сыну.       Он сделал паузу, открыл папку и вынул из неё лист с текстом стандартного договора. Из другой папки он вынул анкету и протянул оба листка графу де Сен-Бриз.       — Вот договор, я хочу, чтобы вы внимательно прочли его и при необходимости отметили, в какие его пункты нужно внести коррективы. Также я прошу вас заполнить анкету и ответить на данные в ней вопросы. Особенно подробно напишите, что вам известно о причинах, толкнувших вашего сына на суицидальные попытки.       Сен-Бриз, ошарашенный таким резким переходом Шаффхаузена от почти доверительной беседы к сухому языку цифр, взял протянутые ему листки и машинально просмотрел их, не особенно вникая в смысл написанного.       — Деньги и время не имеют никакого значения. Два месяца, полгода, год — не важно, я заплачу, сколько вы скажете, но умоляю вас, доктор — спасите моего мальчика!       Слух Шаффхаузена уловил надлом в голосе графа, когда он наконец-то действительно попросил о помощи, а не потребовал её.       «А он любит сына, несмотря ни на что… И это даёт шанс им обоим…»       Встав из-за стола, он прошел к окну и выглянул из него. Перед зданием клиники стояла дорогая чёрная машина, сверкающая чисто вымытым корпусом.       — Насколько я понимаю, вы прибыли сюда не прямо из Парижа, и, видимо, располагаете собственной виллой на Ривьере.       — Да, вы наблюдательны, месье…       — Это хорошо. Контакт с близкими особенно важен для успешного лечения и реабилитации вашего мальчика. Кстати, я бы взглянул на его рисунки, если вы не возражаете…       Эмиль вернулся к столу и позвонил дежурной сестре. Она тут же появилась в дверях:       — Мадам Ламю, пожалуйста, подготовьте седьмой номер к приёму нового гостя, и принесите мсье… граф, что вы предпочитаете, чай, кофе, минеральную воду?       — Пожалуйста, кофе… Как можно крепче, без сливок и сахара.       — Мадам, принесите крепкий кофе. — сказал он медичке, и, дождавшись, пока дверь за ней закроется, взглянул на графа уже гораздо мягче, с сочувствием.       — Скажите, доктор… Что касается причин… Об этом обязательно писать в анкете? — теперь взгляд Эжена, устремленный на психиатра, стал почти умоляющим. Пальцы графа невольно сжались, нещадно комкая бумаги, губы дрогнули. На несколько секунд он забыл об извечной необходимости аристократа «держать лицо».       Хорошо понимая, что творилось сейчас в душе этого гордого мужчины, Эмиль решил облегчить ему задачу, сопряженную с необходимостью доверить бумаге что-то совсем тайное, то, что терзало графа куда больше, чем наркотики или революционные книжки виконта…       — Как я понял, мсье граф, причины вам известны, и они таковы, что вам очень нежелательно придавать их огласке. Хорошо, можете не писать, но я хотел бы знать об этом от вас, чтобы лучше понимать, как возможно помочь вашему сыну пережить то, с чем он не хочет смириться. Даю слово, это останется между нами.       Граф кивнул, давая понять, что верит слову Шаффхаузена, и других гарантий ему не требуется.       Дождавшись, пока шаги медсестры затихнут в коридоре, Сен-Бриз медленно заговорил:       — Это наверняка покажется вам глупым и сентиментальным, доктор, но основная причина того, что мой сын теперь в таком состоянии… разбитое сердце. Его… любимый человек погиб несколько месяцев назад. И Эрнест упорно пытается последовать за ним. Он может сколько угодно строить из себя анархиста-социалиста, циника и революционера, но он — настоящий Сен-Бриз. Наш род восходит к девятому веку, в предках у Эрнеста — паладины и рыцари, певцы куртуазной любви. Да ещё увлечение этими модными поэтами… Жан Кокто… может быть, вы о нём слышали… с его идеями о любви и смерти…       Эжен тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. Он не чувствовал себя в состоянии выдержать взгляд Шаффхаузена и не сгореть от стыда.       — Мой сын был не просто влюблён, он был влюблён в… мужчину. Их связь продолжалась больше трех лет, насколько мне известно. Значительную часть этого срока они жили вместе.       Эмиль понимающе кивнул, хотя Сен-Бриз и не мог видеть этого жеста, погруженный в своё отцовское горе. Сын-гомосексуалист — суровое испытание для человека, привыкшего считать, что у него всё под контролем…       — Можете быть спокойны, мсье, эта информация не покинет пределов моего кабинета. Могу сказать, что я уже имел дело с подобными случаями, и, если это внушит вам надежду, добавлю, что успешно работал с такими пациентами, возвращая им радость нормальной половой жизни. Думаю, вы сделали правильный выбор, обратившись ко мне.       — Надеюсь, герр Шаффхаузен.       Граф уже справился с собой и взялся за чтение договора и заполнение анкеты. Возня с бумагами оказалась долгой, но Сен-Бриз знал, что лучше потратить время в начале, чем расхлебывать последствия своего невнимания в конце.       Сестра принесла отлично сваренный кофе, он сразу же взбодрил графа и придал сил.       Шаффхаузен не вмешивался, не торопил, только коротко и чётко отвечал на уточняющие вопросы.       «Да, что ни говори, а дело своё этот немец знает…» — с удовлетворением отметил Сен-Бриз. И договор был составлен грамотно: права и обязанности каждой из сторон разъяснялись до мельчайшего пункта, что исключало разночтения и последующие утомительные споры в суде. Конфиденциальность и право на защиту репутации как пациента, так и врача, подчеркивалась особо.       Наконец, Сен-Бриз заполнил все графы в длинной анкете, поставил все необходимые подписи в договоре, положил ручку и протянул документы Шаффхаузену:       — Вот, доктор… К сожалению, я только приблизительно знаю ежедневную алкогольную дозу Эрнеста, и понятия не имею, как часто он ммм… занимается онанизмом, но полагаю, вы сами у него спросите обо всём, что я упустил. И что теперь? Я могу сходить за сыном?       Эмиль взял бумаги и бегло удостоверился в том, что граф расписался на них. Достав из дипломата золотой «паркер», он завизировал договор со своей стороны и вернул один экземпляр господину де Сен-Бризу.       — Спасибо за готовность сотрудничать с нашей клиникой, мсье граф. При необходимости что-то выяснить у вас, я воспользуюсь указанным вами номером. Пойдемте вместе к вашему сыну. Он сейчас на сильных транквилизаторах, так?       — Так. Говоря по правде, он в таком состоянии, что едва стоит на ногах…       — Хммм… В таком случае понадобится медбрат с каталкой… Ничего удивительного: эти препараты сильно замедляют реакции и снижают координацию движений.       Шаффхаузен поднялся из-за стола, пройдя к дверям, жестом вежливости пригласил посетителя выйти первым и последовал за ним. Они вдвоем спустились в холл, там Эмиль велел дежурному врачу вызвать медбрата, и когда он прибыл, толкая перед собой кресло-каталку, все трое вышли во двор, где утреннее светило делало тени от кипарисов все короче с каждой минутой.       Приятный прохладный бриз доносил до клиники острый запах моря и пьянящий сладкий аромат мимоз.       Каждый сезон мимозы цвели здесь так, словно объяснялись в любви, разливая её в воздухе.       День обещал быть чудесным…