Где мимозы объясняются в любви

      Шесть дней спустя, когда медсестра положила на стол доктору свежие анализы виконта, Шаффхаузен распорядился прекратить детоксикацию. Молодой организм восстановился в пределах нормы. Теперь настала пора нанести Эрнесту первый врачебный визит не в рамках общего обхода, а с целью установить терапевтический контакт.       Войдя в палату, доктор оценил произошедшие перемены: юноша уже был не так смертельно бледен, и выглядел скорее сильно уставшим, чем сонным или больным. В глазах появился намек на блеск, ранее полностью отсутствовавший — это был хороший признак.       Шаффхаузен остановился у изножья кровати и поздоровался с молодым человеком:       — Доброе утро, мсье Верней.       — Утро добрым не бывает, доктор, — отозвался Эрнест.       — Отчего же? Я вижу, ваше состояние поменялось по сравнению с тем, каким оно было шесть дней назад. Как вы себя чувствуете?       — Приемлемо… но предпочел бы ничего не чувствовать вообще.       — Напрасно. — Шаффхаузен улыбнулся и указал на приоткрытое окно, за которым кипел весенним буйством ухоженный сад. — Сегодня прекрасная погода, солнце греет, как летом, а в розарии скоро наступит настоящий рай… Я рекомендую вам совершать ежедневную прогулку там перед обедом.       Юноша мрачно усмехнулся:       — Похвально, док, что вы в этом своём доме скорби держитесь таким бодрячком. Зарядка, труд на благо общества и самодисциплина! Вы наш человек.       Он вскинул руку в приветствии «рот фронт», обнаружив тем самым приверженность к левацким идеям — и, стало быть, презрение к авторитетам…       «Да-да… Эдипов комплекс во всей красе!» — но эту мысль Шаффхаузен благоразумно оставил при себе и продолжил беседу — то, что Эрнест в нее вовлекся, следовало считать промежуточным успехом.       — Могу ли я заключить, мсье Верней, что вы ощущаете определенную бодрость?       — Глядя на вас — определенно… И хочу знать, когда вы меня отпустите?       Эмиль улыбнулся краями губ, что придало его лицу несколько снисходительное выражение. Теперь он убедился, что пациенту лучше — поскольку тот первым делом начал проверять границы дозволенного.       За прошедшие шесть дней Эрнест успел усвоить, что на своей территории Шаффхаузен — царь и бог, персонал повинуется ему беспрекословно, так что сопротивление бесполезно. Ни истерики, ни мольбы не производили ни малейшего впечатления на тех, кто смотрел на больничные правила как на Святое Писание. Он также понял, что его всерьёз собираются лечить. Но если манипуляции с телом юноша ещё готов был перенести (выбора не было, да и физическая боль хоть немного усмиряла адское пламя, снедавшее сердце), то впускать Шаффхаузена в свою душу не собирался.       Глядя на него, надломленного болезнью, но упрямого, пылкого и удивительно красивого, Эмиль припомнил свои юные годы и революционное рвение, толкавшее его самого на безумства и подвиги во имя всех несчастных и угнетенных, рабов в мире бездушного капитала.       Собственный отец преподал ему простой и отрезвляющий урок, проведя его как-то ночью по всем кабакам заводского района одного немецкого городка…       «Я не твой сердобольный папаша, мой дорогой, весьма, кстати, дорогой мальчик. Меня фиглярством не пронять тем паче, столь дешёвым», — подумал он про себя, определяя стратегию дальнейшего разговора. — «И ты у меня тут будешь торчать до тех пор, пока не станешь способен отличать всю эту коммунистическую пропаганду от реального мироустройства!»       Для начала доктор устроился в кресле, стоящем у стены, сбоку от кровати, и осведомился:       — И что вы намереваетесь делать, мсье Верней, если выйдете отсюда уже сегодня?       Эрнест пожал плечами, не желая признаваться, что вопрос Шаффхаузена застал его врасплох.       — Поеду в Париж. Я не люблю Ривьеру. В это время года хорошо ездить на акварели в Рамбуйе или Фонтенбло. Да и друзья недоумевают, куда это я запропал…       Ему не нравилось разговаривать с врачом, лёжа в кровати — в таком распластанном положении, и почти раздетый, он не чувствовал себя равным собеседнику. Понятное дело, именно этого Шаффхаузен и добивался…       Эрнест посмотрел в окно, за которым вился плющ и шелестели апельсиновые деревья, и проговорил ещё спокойнее:       — Я не питаю иллюзий, что вы меня отпустите прямо сейчас, но хочу получить назад хотя бы свою одежду. В этой рубашке я чувствую себя как персонаж фильма Хичкока.       «А мальчик умён и хитёр, понимает, что к чему. Что ж, понимание — ключ к взаимопониманию. Посмотрим, насколько четко он себе представляет перспективу нашего сотрудничества…»       — Рамбуйе прекрасен весной, вы правы. А на Ривьере скоро станет жарковато. И я понимаю ваших друзей, наверняка вы в своём кругу пользуетесь особым спросом…       — Что? — Эрнест не смог скрыть удивления. — Пользуюсь особым спросом… почему, вернее — с чего вы так решили?       — С того, что вы — человек незаурядный… — Шаффхаузен снова позволил себе небольшую интервенцию и отметил, что глаза юноши блеснули при неожиданном признании со стороны отцовской фигуры. — Однако… и я, ваш врач, и мсье де Сен-Бриз, ваш отец, доставивший вас сюда в состоянии, близком к персонажам с полотен Босха, считаем, что вам пока рано покидать эти стены.       — Почему? Мне лучше… вы меня почти вылечили.       — То, что с вами здесь происходило в течение шести дней, не являлось лечением. Это всего лишь поддерживающие процедуры, подготовка. Собственно лечение начинается с сегодняшнего дня.       — И долго мне еще здесь торчать…и глотать ваши пилюли? — Эрнест упрямо сжал губы и стиснул кулаки, но доктор и бровью не повел:       — Продолжительность терапии и ее эффект зависят не только от лекарств, которые я вам назначаю, но и от вашей готовности лечиться. Как скоро и в каком состоянии вы отсюда выйдете, в первую очередь зависит от того, как скоро между нами установится продуктивный контакт. К примеру, сегодня мы впервые можем с вами без помех и открыто поговорить о том, что вас привело в столь плачевное состояние духа.       — Знаете, док, я как-то не привык вести светские беседы голышом… да и гулять в больничной пижаме мне не очень хочется.       Шаффхаузен понимающе кивнул:       — Что касается вашей привычной одежды, я предлагаю поступить так — каждый раз, когда вы будете делать сознательный шаг навстречу вашему исцелению — а это предполагает, в том числе, и доверие ко мне, вашему лечащему врачу — я буду отдавать распоряжение, чтобы вам возвращали по одной вещи из вашего гардероба. Да, на отца можете не давить, он одобрил это условие. Остальное зависит от вашей доброй воли, Эрнест.       — О, я нисколько не сомневаюсь, доктор, что у вас с моим папашей достигнуто полное взаимопонимание, — угол рта Эрнеста нервно дёрнулся. — Может, я и в самом деле безумец, которому нужна только одна рубашка, да и та смирительная, но я не наивен. Будь мои карманы пусты, вы меня выставили бы сию же минуту, как и любого другого бедняка. Да только граф де Сен-Бриз отчего-то считает необходимым спускать кучу денег на оплату этих вот апартаментов… — он выразительно повел рукой по сторонам:       — Вы получаете деньги от папаши — и можете ставить на мне свои эксперименты, как удобно! И весьма респектабельно! Ну что ж, поговорим как деловые люди. Мои вещи можете оставить себе на память, в случае необходимости я сумею уйти голым. Так что я должен сделать, доктор, чтобы вы сочли меня здоровым? По правде говоря, мне здесь смертельно надоело.       — Надоело, вот как? Вы же здесь не провели и недели.       — Да, надоело… не только в вашей клинике… но и на этой пафосной помойке с названием Ривьера… И на этой вашей долбанной Земле!       — Вы должны поправиться. Только и всего. — ответил Шаффхаузен, игнорируя остальные речи молодого человека, но хорошенько запомнив их содержание и направленность на борьбу с отцовскими деньгами и авторитетом. Со всем, что, по мнению пациента, препятствует его свободе.       — Отвечаете, не отвечая? Бросьте, доктор. Что значит «поправиться»? — Эрнест скрестил на груди руки и свёл плечи, словно ему внезапно стало холодно. — Вы из меня выкачали три литра крови… Я уже задолбался по утрам писать не в толчок, а в мензурку. Но с этим хоть понятно — вы проверяете, как работают ваши зелья. Ладно… пусть так… но мои мозги на анализ вы получите разве что после смерти. Так что мне сделать, чтобы получить свое exeat — сменить кожу, как ящерице, и превратиться в самого что ни на есть буржуазного, скучного и унылого субъекта? Объясните правила!       Шаффхаузен, демонстрируя крайнюю заинтересованность в результатах беседы, чуть подался вперед и сцепил в руки в замок:       — Правила просты, мсье Верней. Я — ваш врач, вы — мой пациент. Вы попали в мою клинику в состоянии тяжёлой депрессии, отягощенной попытками суицида, а так же неумеренным приёмом спиртного и лекарств. Лекарства и алкоголь мы из вашего организма удалили, чтобы вы могли мыслить трезво и ясно понимали, что с вами происходит и почему. Теперь моя задача — вылечить вашу депрессию. Вернуть вас в такое состояние души, из которого вы не будете пытаться сбежать в смерть. Ваша задача — помочь себе в этом же, под моим наблюдением. Вот за что ваш отец заплатил мне и будет платить до тех пор, пока не сочтет контракт полностью выполненным. Если же вы намереваетесь разорить мсье де Сен-Бриза — продолжайте упорствовать, тогда вас придется держать на принудительном питании и транквилизаторах…       — Пока у моего отца не останется ни сантима… — мрачно вставил Эрнест, и Шаффхаузен, видя, что его провокация сработала, поддержал:       — Именно так, мсье! Ну, а после вы получите свое exeat…       — И уйду отсюда нагишом?..       — Если желаете — нагишом; однако это случится очень-очень нескоро, потому что граф — человек более чем состоятельный. Минимальный набор услуг моей клиники будет ему вполне по карману… в течение ближайших лет десяти.       — Радостная перспектива…       — Разделяю вашу иронию. Поэтому я предлагаю вам рассмотреть другой вариант — а именно, сотрудничество. Направьте ваш гнев на то, что действительно стало помехой вашей жизни, а не на людей, просто делающих свою работу.       — Вы… вы правда собираетесь вылечить мою депрессию?.. Да что вы о ней знаете, месье… как вас там… Зашьюсьнахуйхаузен? Вы и представить себе не можете, что… — горло Эрнеста сдавил спазм. С усилием сдержав рыдание, рвущееся из груди, он сердито отвернулся и уставился в окно.       Пауза была долгой, очень долгой. Наконец, юноша справился с собой и, не отрывая взгляда от окна, проговорил тихо и устало:       — Основная проблема, доктор, в том, что я трус. Ничтожный трус. Будь у меня хоть капля истинного мужества, я бы давно уже последовал за… за ним. У отца не было бы повода тратиться на меня и подвергать всем этим унизительным процедурам, которые только длят мою агонию. А она и без того ужасна, поверьте.       — Истинное мужество в том, чтобы жить, мсье, жить даже после утраты. В смерти доблести мало, и уж точно нет никакой красоты и романтики. Ваше желание умереть понятно — так вы надеетесь прекратить свои душевные муки. Увы, мы не знаем достоверно, прервутся ли они вместе с окончанием физического бытия. Религия учит нас тому, что смерть — не конец, а душа самоубийцы будет страдать и после смерти, как страдала при жизни.       — Да бросьте! — горько рассмеялся Эрнест. — Эй, док, вам как-то не к лицу нести поповские бредни, вы же — врач!       — И католик.       — Час от часу не легче… Психиатр-католик! Вот это я попал!       — Поверьте, вера и научное знание отнюдь не противоречат друг другу. Медицина может констатировать лишь то, что труп ничего не чувствует, но не отвечает на вопрос, куда из тела уходит сознание и чувства, и что происходит с ними дальше.       — Вы еще скажите - душа!       — Скажу. Я много лет занимаюсь изучением души, или, если вам угодно — психики. Мне известны способы прекращения страданий, не сопряженные с безвозвратным лишением себя жизни. Это шанс, которого вы не получили бы, удайся вам ваша задумка. Наверное, и ваш друг тоже выбрал бы пожить еще, будь у него такая возможность… — последнюю фразу Шаффхаузен сказал наудачу, граф де Сен-Бриз практически ничего не рассказал ему про обстоятельства смерти любовника своего сына. Но что-то подсказывало доктору, что там был вовсе не суицид.       Голова Эрнеста поникла, губы искривились в сардонической усмешке.       — Где вы набрались этих банальностей, доктор? Право, мне странно слышать от вас подобные речи. Полагаете, мне всего этого не твердят с утра до вечера, на разные лады? Я учился в католической школе и даже ходил к причастию. Но давно не верю в религиозную лабуду! Маркс трижды прав, сравнивая религию с опиумом. Да и с чего вы взяли, что моя цель в прекращении страданий?       Шаффхаузен занёс в рубрику своей памяти под табличкой «Эрнест Верней» ещё несколько строк сведений о нём и его отношениях с жизнью.       «Убеждённый марксист и антиклерикал, что ж, лишнее подтверждение, что мы тут имеем дело с травмой несправедливости и эдиповым комплексом большого размера… Да, и ещё нужно прояснить, что там с его матерью, похоже, он и ею заброшен».       Эрнест провел рукой по шее, как будто проталкивая комок, и снова стал смотреть за окно. Так ему было легче облекать мысли в слова.       — Вы считаете меня извращенцем, я знаю. Думаете, дело в том, что мне и ему нравилось трахаться в жопу?       Шаффхаузена странно покоробила вульгарная грубость из уст красивого молодого человека, но он сумел скрыть реакцию легкого отторжения… и стал слушать еще внимательней. Пациент впервые проявил подобие доверия, и этот порыв нельзя было ни спугнуть, ни разрушить.       — Почему-то первое, что приходит в голову добропорядочным господам, когда они видят двоих мужчин вместе — это жопа и член. На самом деле мы с Сезаром были друзьями. У меня никогда не было такого друга… и уже не будет. Мы поклялись не расставаться никогда, ни в жизни, ни в смерти. И я всего лишь хочу исполнить свое обещание.       Выслушав представления виконта о мнении добропорядочных господ про гомосексуалистов, доктор отметил:       «Тема анальной фиксации у пациента отсутствует, а вот пламенные клятвы явно указывают на эмоциональную пустоту, которую юноша пытался заполнить с помощью своего более взрослого друга… Эрзац-отец, что-то в этом роде…»       Вслух же сказал:       — Ну, это обещание вы всегда успеете исполнить. Здесь, в этом бренном мире, если вы помните библейские предания, на вечную жизнь обречен только один человек. Умрете в свой черёд — и выполните обещание. А пока вы живы, ваш друг с вами, в вашей памяти — и вы вроде как не расстаётесь с ним. Марксистский материализм, кажется, учит именно такой форме обретения бессмертия — в памяти живых? Надеюсь, что в ваше посмертное желание быть с ним физическая близость уже не входит. — добавил Шаффхаузен с ноткой иронии.       — У вас весьма вульгарное представление и о марксизме, и о материализме, — отмахнулся Эрнест. — Но я не расположен сейчас читать вам лекции о диалектике. И точно так же я не вижу смысла обсуждать с вами свои мотивы… Скажу только, что библейские истины воспринимаю исключительно в преломлении идей Сартра и Камю. Не уверен, что вы их читали — для этого у вас слишком самодовольный вид — поэтому поясню: эти философы говорят о том, что мы живем в мире абсурда, бессмысленном и беспощадном, и главный вопрос, который каждый решает для себя — стоит ли жизнь того, чтобы прожить ее до естественного предела? Назовите же мне хоть одну вескую причину, по которой я должен выбрать жизнь? Она и раньше не имела особого смысла, а теперь ещё лишена для меня красок и радости, всего того, что дают любовь и дружба…       Он снова замолчал, поскольку удерживать слёзы, закипающие в груди, становилось всё труднее. Но, пересилив спазм, продолжил:       — К чему длить то, что рано или поздно придет к концу, и удлинять разлуку на двадцать-тридцать лет? Если посмертие существует, мы снова встретимся. Если же нет — я никогда об этом не узнаю… И у меня к вам есть предложение, доктор. «Боже, помоги моему неверию!» — говорил апостол, а я скажу — «Доктор, помогите моему малодушию!» Позвольте мне умереть, здесь это совсем не трудно сделать. Вы знаете и лекарства, и нужную дозировку… Помогите мне безболезненно уйти, и я оставлю вашей клинике все, чем владею. Это не миллионы моего отца, конечно, но довольно неплохие деньги.       Когда юноша попросил о помощи в прекращении его страданий путем фактической эвтаназии, то долгом любого врача было бы отказать в резкой форме, но Шаффхаузен сдержался. Убеждать человека, который рвется умереть, что это столь же бессмысленно, как идеи Сартра об абсурдности бытия, не входило в планы доктора. С другой стороны, отец юноши признал, что легче примет смерть сына, чем его жизнь в растительном состоянии.       Вместо бесполезного спора Эмиль промолчал, усваивая новую порцию информации о своём пациенте. Ему вспомнился давний случай из практики. Тот пациент тоже был молод, и, подобно Эрнесту, стремился покончить со своим бессмысленным бытием. Тогда Шаффхаузен был ещё не так опытен, не читал Камю и Сартра. Он пытался переубедить страдальца логическими доводами, рисовал перед ним радужные картины жизни, восторгавшие его самого. Все было тщетно, пациент постепенно угас у него на глазах и умер в двадцать пять лет. Нежелание жить оказалось сильнее всяких медицинских ухищрений…       После того случая Шаффхаузен проштудировал всю доступную литературу по экзистенциальному отчаянию, сам впал в него на какое-то время, но исцелился простой идеей, что раз уж он живёт, почему бы не продолжить этот процесс в качестве увлекательного эксперимента?       Психологическая уловка помогла ему выйти за рамки кризисного мышления, ну, а дальше жизнь взяла свое, и экзистенциальный кризис с его пропастью безнадёжности оказался позади.       «Что ж, у мальчика в любом случае два пути — идти со мной в жизнь или же сопротивляться и сползать в смерть. Проявим согласие с обеими альтернативами».       — Знаете, Эрнест, у меня нет желания втягиваться в беседы о философии. Я уже пережил этот период и, как видите, по размышлении выбрал жизнь. И не жалею. Ваш выбор ещё впереди, поэтому я готов предоставить вам помощь в… репетиции смерти. Вы так рвётесь на тот свет, словно там вас ждёт что-то принципиально иное, чем здесь. Что ж, я готов вам показать, соответствуют ли ваши ожидания действительности. Если в результате вы всё ещё будете желать смерти, я обещаю серьезно подумать над вашим предложением.       Эрнест пристально посмотрел на Шаффхаузена, и в глазах его впервые мелькнула искра подлинного интереса.       — Вы своеобразный доктор. Скорее всего, вы хотите каким-то образом провести меня, но почему бы в порядке эксперимента… — по губам юноши снова скользнула ироническая усмешка, — …не сделать вид, что я вам верю? Объяснитесь. Что вы подразумеваете под репетицией смерти? Кому, клиническую смерть? Но я там уже был. Самого пребывания в этих двух состояниях я не помню, но вход и выход были мучительными… Именно эти мучения меня и пугают, именно их я и хотел бы избежать. Если уж решаться на переход, то совершать его до конца, без возможности отступления.       Юноша поежился, как будто он уже ощутил лопатками полированную сталь и холод прозекторского стола, но продолжал прямо смотреть на доктора, и говорил твёрдо.       — Осталось только удостовериться, верно ли я понял суть вашего предложения?       — Да, жизнь и смерть в порядке эксперимента — это очень по-научному, вы не находите? — Шаффхаузен позволил себе искренне улыбнуться в ответ на первое робкое движение пациента ему навстречу.       — Нахожу. И что же вы намерены со мной сделать?       — У меня в Швейцарии есть один коллега-танатолог, он изучает процессы смерти и умирания, а так же проводит различные увлекательные эксперименты с сознанием испытуемых, пытаясь добиться полной изоляции сознания от бренного тела. В том числе, с использованием транквилизаторов и… других веществ, что снимают мучения, но это не главное, чем он располагает. Я думаю, он сможет вам помочь заглянуть в глаза смерти так, чтобы вы оставались в полном осознании всего процесса перехода и запомнили все, что будет происходить за гранью состояния жизни в привычном нам понимании.       — Звучит заманчиво… но жутковато! — признался Эрнест.       — Да, это не для трусов… но зато мы обогатим науку новыми сведениями, а вы решите для себя, нужно ли вам туда, куда вы так стремитесь. Есть только одно «но»!       — Я так и знал… Какое еще «но»?       Доктор поднял вверх указательный палец:       — Учтите, что для проведения подобных экспериментов вас нужно будет подготовить, а это потребует некоторого времени. Считайте это единственной уловкой с моей стороны, если хотите, но у моего коллеги есть определенные требования к испытуемым и их психофизическому состоянию. Иначе он просто не возьмется вас туда отправить.       — Чудесно. То есть, на тот свет принимают только совершенно здоровых людей, больные и сумасшедшие там не ко двору? О-ля-ля. Вот тебе и всеобщее равенство перед смертью!       — Перед смертью равны все, вы правы. Но не перед наукой. У моего коллеги нет недостатка в пациентах с неизлечимыми недугами, которые и так одной ногой в могиле. Но для проверки его гипотез ему необходимы так же и совершенно физически здоровые испытуемые. Потому наука более избирательна и придирчива, мсье Верней! — заметил Шаффхаузен, довольный тем, что вызвал у молодого человека интерес к тому, чтобы задержаться в жизни хоть на какое-то время. За это время кое-что неизбежно изменится в его восприятии. Травма утраты смягчится, появится возможность провести несколько сеансов гипноза, ну и сам эксперимент в депривационной камере даст терапевтический эффект. В последнем доктор практически не сомневался.       Эрнест провел руками по лицу и заставил себя улыбнуться.       — Звучит довольно странно, но вы, приговорив меня к смерти, впервые за несколько месяцев внушили мне подобие надежды… Я принимаю ваши условия, доктор. Что от меня требуется?       — Сейчас от вас требуется одно — хорошо питаться, чтобы масса вашего тела увеличилась на три-четыре килограмма и достигла нормы при вашем росте и телосложении. Плюс процедуры — массаж, морские ванны, прогулки на свежем воздухе, рисование, сеансы релаксации, чтобы вы научились расслабляться не только от травки. Плюс, я назначу вам легкие поддерживающие препараты с целью восстановления некоторых психомоторных функций. Пусть это вас не пугает, на ваше стремление к смерти я покушаться не буду, это не в интересах нашего с вами эксперимента. У меня есть ваши последние показатели крови и мочи, сейчас они в норме, но потребуется ещё сделать ЭЭГ и замерить другие физиологические параметры работы вашего организма. Если обнаружится, что в них будут отклонения от необходимой нормы, мы поработаем на то, чтобы они были устранены. И тогда через месяц или полтора, я посажу вас в машину, и мы поедем в Швейцарию, в лабораторию моего друга, профессора Шварценгольда. Как вам такой план?       — «Бойся данайцев, дары приносящих», говорили древние. Ну, а мне следовало бы сказать — бойся психиатров, смерть обещающих, — задумчиво проговорил Эрнест. — Что-то вы явно недоговариваете, доктор Шаф… Шовенаузен. Но выбор у меня небогат, так что ваш план годится. Одно только мне хотелось бы уточнить, как условие sine qua non.       — Прошу вас, выскажите его.       — Лично у меня нет сомнений, что после того, как я послужу расходным… простите: научным материалом для вас и вашего швейцарского друга, я буду желать смерти не меньше, чем сейчас. А возможно, и больше… Говорят, что время всё лечит, но моя рана день ото дня болит только сильнее. Так вот: даёте ли вы мне слово, доктор Шурхаузен, что после завершения эксперимента поможете безболезненно и быстро умереть?       — Я рад, что мы сумели найти с вами точку пересечения наших интересов, мсье Верней. И буду так же признателен, если вы станете называть меня более привычным мне образом — доктор Шафф-хаузен. — заметил Эмиль прежде, чем дать ответ на главный вопрос пациента.       Эрнест нетерпеливо кивнул, и доктор не разочаровал его:       — Что до вашего условия, скажу так: условие на условие, это честная сделка. Если по итогам эксперимента вы всё так же будете стремиться к смерти, я обещаю серьёзно подумать над тем, как помочь вам покинуть этот постылый мир. Эвтаназия запрещена законом, но в случаях безнадежных она является, несомненно, большей гуманностью по отношению к пациенту, чем продолжение его мучений. Если же в вашем настроении и состоянии что-то изменится, я предложу вам другой вариант разрешения вашего экзистенциального кризиса. Таким образом, ваши страдания так ли иначе прекратятся.       «Хотя за смерть я точно говорить не буду», — добавил он про себя.       — Это не совсем честная сделка, доктор Шаффхаузен, — покачал головой Эрнест. — Но всё же такой договор лучше, чем ничего. И у меня появляется хоть один внятный резон «кряхтя, под ношей жизненной плестись» ещё некоторое время…       Он протянул врачу бледную исхудалую руку, с проступающими синими ручейками вен, и улыбнулся:       — Я согласен. Но можно мне, по крайней мере, встать и одеться? А вы мне пока расскажете о моём новом расписании.       Шаффхаузен привстал с кресла, чтобы пожать протянутую ему руку:       — У вас для торга со мной позиции не очень удачные, прямо скажем, а то, что я предлагаю, дает вам шанс на спасение при любом исходе. Но при первом варианте исхода я рискую куда больше чем вы, потому условия таковы, каковы есть.       Он вызвал звонком медбрата и приказал ему принести одежду, подготовленную для прогулки пациента. Шаффхаузен поднялся, чтобы дать Эрнесту возможность спокойно одеться, но прежде чем выйти за дверь, сказал:       — Я вам составил щадящий график, вы не будете сильно утомляться, следуя ему. Кстати, если желаете, могу вам предоставить пространство для вашей художественной практики. Вы владеете техникой темперы?       — Да… — в глазах Эрнеста снова вспыхнул интерес. — А что, у вас тут есть фрески?       — На территории клиники есть старая часовня с фресками, которые нуждаются в подновлении. Внутри есть и совсем чистые поверхности, там вы можете проявить свой талант живописца.       — Какой еще талант живописца, месье Шаффхаузен… Я, может, и не совсем дилетант, но ремесленник. Обычный ремесленник…       — Вот как? Мне кажется, вы к себе чрезмерно строги, Эрнест, и это тоже показатель таланта. Я посмотрел ваши рисунки и могу сказать, что в них видна рука мастера. Возможно, ваши работы прославят ваше имя… и поставят его в один ряд с самыми известными художниками.