ГЛАВА 5. Мать-кукушка
1 декабря 2022 г., 19:22
Ординатор позвонил Шаффхаузену, когда доктор уже собирался закончить на сегодня дела и ехать домой ужинать.
— Мсье Верней пришел в себя? Хорошо. Что-нибудь просил? Ага. Хотел видеть меня? Хорошо, я зайду ненадолго. — повесив трубку, Эмиль убрал в сейф деньги и бумаги, запер на ключ шкафчик с карточками пациентов, взял свой кейс и зонт, и спустился вниз, предоставив кабинет уборщице. Оставив личные вещи у дежурного врача, он прошел до седьмой палаты и постучался, ожидая приглашения войти.
«Господь — джентльмен, Он никогда не входит без стука. Врач — тоже!» — это было правило, которое в его клинике выполнялось неукоснительно всеми, кроме санитаров. Только они, словно представители небесного воинства, могли взламывать замки, нарушать границы, врываться в закрытые двери по сигналу тревоги…
— Да, доктор, войдите!
Увидев Шаффхаузена, Эрнест соскочил с подоконника, на котором расположился, в окружении альбомов и коробок с пастелью и карандашами, и изобразил нечто вроде японского поклона.
— Простите, наверное, ваш рабочий день уже закончился… Но я не займу у вас много времени, док. Я только хотел… хотел поблагодарить вас.
Шаффхаузен кивнул в ответ на эти слова, принимая благодарность пациента, и не стал уточнять, к чему таковая относилась. Они оба знали это, и какие-то ещё объяснения были бы лишними.
— У меня есть одна просьба, док… Знаю, что это наглость с моей стороны, но…
— Выскажитесь яснее, мсье Верней, и отпустите меня домой.
Молодой человек запнулся и покраснел до ушей, но не позволил смущению взять верх над намерением:
— Я здесь на правах арестанта, хоть вы и отрицаете этот прискорбный факт. Так вот, обращаюсь к вам с официальным прошением отпустить меня в увольнительную… на пару дней.
— Куда и с какой целью?
— Мне хотелось бы повидать отца. Его вилла здесь совсем недалеко, вы наверняка знаете. Я обещаю, даже клянусь, что вернусь ровно через сорок восемь часов, даже без волшебной перчатки. Но если вы мне не верите, то пусть мой папаша станет гарантом. С ним вы всегда сможете договориться об условиях, чтобы он вернул меня сюда в назначенный срок.
Желание Эрнеста повидать отца и просьба об отпуске были ожидаемыми результатами первого этапа терапии, хотя Шаффхаузен не предполагал, что это произойдет столь быстро. Он заранее обдумывал варианты взаимодействия отца и сына и даже проговаривал их с графом де Сен-Бриз, когда тот навещал клинику в прошлую среду. Сен-Бриз получил подробные инструкции, как себя вести наедине с Эрнестом, чтобы помочь сыну, а не навредить ему по незнанию.
— Так что же, доктор… вы меня отпустите?
Поколебавшись для вида и придав лицу озабоченное выражение, Шаффхаузен ответил так:
— Мсье Верней, я уважаю ваше желание увидеть отца и могу пойти вам навстречу, но… для этого мне нужно быть уверенным в том, что вы исполните одну мою просьбу и одно предписание…
Эрнест кивнул. Мысленно он был уже на вилле «Элена», бродил по длинным тенистым аллеям среди кипарисов и олеандров, и сжимал пальцами сильную ладонь отца… но природный задиристый нрав все-таки проявил себя:
— Разумеется. Вы были бы просто глупцом, если бы отпустили меня «за здорово живешь», без дополнительных условий. Что от меня требуется?
— Я попрошу вас… — начал было Шаффхаузен, но зелёные глаза юноши внезапно вспыхнули, губы дрогнули в саркастической усмешке, и он добавил вкрадчивым тоном:
— Даже если вы попросите сделать вам минет, одновременно читая вслух Фрейда, я и на это пойду, доктор… но надеюсь, что вы не столь радикально настроены, и вам нужна какая-нибудь медицинская ерунда, которая успокоит вас насчет попыток самоубийства.
Эмиль усмехнулся в ответ на столь экстравагантную идею:
— О, нет, таких непосильных жертв, как декламация Фрейда, я от вас не потребую. Минета, впрочем, тоже. Я попрошу вас… вести эти два дня дневник, где вы можете произвольно записывать и зарисовывать свои впечатления от вашего пребывания на вилле отца. И, разумеется, я предложу вам воспользоваться услугами «волшебных перчаток» его личного шофёра. Завтра утром он вас заберет и привезет обратно через двое суток.
Брови Эрнеста удивленно поползли вверх:
— Дневник?.. О, да. Разумеется. Хорошо, доктор, можете на меня положиться. Я донесу вам на самого себя в лучшем виде. И раз уж вы такой добрый и понимающий — можно мне завтра за обедом бутылку пива, чтобы передохнуть от этого вашего больничного пойла?
Он не ожидал, что получит согласие Шаффхаузена так легко. Доктор, к которому он вначале отнесся так неприязненно и безразлично, которого проклинал с рёвом и матерщиной в жуткие дни детоксикации, теперь вызывал в нём немалое уважение… и симпатию.
— Одну, не более. И никаких таблеток после спиртного! Это как раз и есть мое вам предписание. — строгим голосом заявил Шаффхаузен.
Он, конечно, понимал, что никак не сможет проконтролировать, сколько на самом деле выпьет его пациент в компании отца. Достаточно, если он выполнит хотя бы вторую часть уговора, тогда всё обойдется без серьёзных последствий.
На всякий случай Эмиль уточнил ещё раз:
— Если наутро после алкоголя будете чувствовать вялость и подавленность, позвоните в клинику, я вам порекомендую, что принять. Но с пивом или с вином — никаких таблеток. Договорились? Вот и хорошо.
Пожав друг другу руки, они распрощались.
Утром водитель графа приехал на «кадиллаке» и забрал заметно повеселевшего Эрнеста.
Половина дня в клинике прошла в привычном и спокойном режиме, пока в кабинете Шаффхаузена не зазвонил телефон, и голос дежурного в телефонной трубке не назвал имя очередной посетительницы:
— Патрон, здесь внизу госпожа Верней. Она утверждает, что приехала к одному из ваших пациентов, месье Эрнесту Верней де Сен-Бриз. Что ей передать?
«Какое совпадение! Сын к отцу, мать к сыну… Что ж, это прекрасный повод познакомиться со всей милой семейкой нашего художника…» — подумал доктор и ответил:
— Пригласите даму ко мне в кабинет. Пусть кто-нибудь из сестер ее проводит.
***
— Так, направо, а потом налево… Куда теперь, к лестнице? Дурацкая клиника, здесь заблудиться можно! — Вот сюда, мадам, прошу вас. Профессор Шаффхаузен вас ждет. Элен, путаясь в длинной индийской юбке, поправила на плече сумку с бахромой и на миг задержалась у зеркала, висевшего в холле: — Минуточку! — хотела достать пудреницу, но не смогла сразу отыскать ее в недрах сумки, и, махнув рукой, поспешила вслед за дежурной сестрой. — Какой у вас тут режим посещений? На обед подают суп? Я могу сейчас же увидеть моего сына? Вы знаете, в детстве у него была аллергия на апельсины, я думаю, ему вреден витамин С… Какое лечение ему назначили, и почему никто не спросил моего согласия? — она задавала вопросы один за другим и сердилась на бестолковый персонал, который ничего не может объяснить. — Сюда, мадам Верней… — терпеливо повторила сестра. — Доктор вам все объяснит. Элен вошла в кабинет, зацепившись за косяк, и коротко ругнулась: — Да что за…! Добрый день, месье! Я Элен Верней. И немедленно хочу знать, что такое стряслось с моим сыном, и почему вы его держите здесь без моего согласия? Шаффхаузен некоторое время озадаченно молчал, соображая, как совсем молодая женщина, которой на вид было лет двадцать семь-тридцать, могла оказаться матерью двадцатилетнего парня? Он принял бы её за старшую сестру виконта, но она определённо назвала Эрнеста сыном и весьма требовательно уставилась на доктора. Впрочем, пёстрый наряд, сочетающий в себе элементы культурных традиций разных народов, несколько косичек, заплетённых на индейский манер и унизанных бусами из стекла и натуральных камушков, быстрая речь и поведение, характерные для расторможенной психики любительницы травки, многое объяснили Шаффхаузену. Маман Эрнеста, рисовавшаяся воображению доктора этакой хваткой мещаночкой из среднего класса, удачно очаровавшей аристократа, на самом деле оказалась натуральной цыганкой, перекатиполем из богемных кругов (или хиппи — как теперь было модно говорить на американский манер). К такому повороту доктор был не совсем готов, однако лицо его не выдало никаких лишних эмоций. Пауза затягивалась. Дама начала проявлять признаки нетерпения, и чтобы избежать новых немотивированных обвинений в свой адрес, Шаффхаузен первым делом учтиво предложил ей присесть и спросил: — Желаете чашку кофе или освежающего лимонада? — Нет, я предпочитаю «Шелкографию»! — Простите? Шаффхаузен и мадам Верней несколько долгих секунд смотрели друг на друга с одинаковым выражением непонимания, пока Элен не догадалась пояснить свой экзотический выбор: — Я попросила холодный зеленый китайский чай сорта «Шелкография». — Боюсь, что столь редких сортов на нашей кухне не водится… Обычный английский чай с бергамотом вас устроит? — Ненавижу бергамот! Тогда лучше лимонад! Надеюсь, ваша кухарка разводит в этом вашем саду базилик и мяту? Или и за ними придется посылать на рынок? — мадам пренебрежительно повела плечами и ее лицо на миг обрело весьма высокомерное выражение. Шаффхаузен сделал знак сестре, чтобы она учла пожелание гостьи и, едва они остались наедине, продолжил задавать вежливые вопросы: — Скажите пожалуйста, мадам Верней, от кого вам стало известно, что ваш сын находится у нас на лечении? Вам сообщил мсье де Сен-Бриз? — Нет! — раздраженно ответила Элен, и на лице ее явственно отобразилось что-то вроде: «Ты, самодовольный козел, восседающий за столом, кажется, собирался меня допрашивать?!» Шаффхаузен внутренне собрался, готовый к новому потоку вербальной агрессии, но мадам Верней соизволила сменить гнев на милость: — Уверяю вас, месье… Газенваузен, что помимо этого блядуна… моего бывшего муженька… мне есть от кого узнать о здоровье моего сына. Мир не без добрых людей. И я рассчитываю узнать у вас, почему Эжен мне не позвонил! Конечно, меня не было в Париже целый месяц, я уезжала на фестиваль уличного искусства в Сан-Себастьян… Но это все не имеет значения! Он обязан был разыскать меня и спросить согласия, прежде чем отправлять Эрнеста в дурдом! — Простите, мадам, я не совсем понимаю, чего же вы хотите от меня. Элен хлопнула рукой по сумке так, что ни в чем не повинное замшевое изделие свалилось на пол. — Мой сын не сумасшедший! Я хочу забрать его! Все, что ему нужно — это внимание и забота, а Эжен никогда не мог дать ему ни того, ни другого! Пусть Эрнеста приведут сюда, месье Газенваузен, и я немедленно увезу его с собой в Нормандию, на ферму… Там он поправится гораздо быстрее, чем в этой вашей богадельне! Шаффхаузена настолько покоробило превращение его честной фамилии в нечто сходное с газенвагеном, что он с трудом удержал себя в рамках вежливости… но сразу же перенаправил свой гнев в профессиональную плоскость: «Теперь я вижу, что Эрнест в своей агрессивной манифестации транслирует именно материнские истероидно-демонстративные черты. Ещё бы, откуда у мальчика могла появиться любовь к столь низкопробным выражениям и словоизвращениям, если его воспитывали в одной из лучших школ Франции, а отец — аристократ до мозга костей? Эта все вакханка-мать, дикая, как дитя джунглей… Каким чудом она оказалась не просто в одной постели с благовоспитанным отпрыском знатной фамилии, но и под венцом с ним?» Пыл мадам Верней, однако, следовало остудить, и побыстрее. Лицо доктора приняло выражение, соответствующее той фамилии, которой его наделила мадам Верней: — Выслушайте меня, мадам. Во-первых, ваш сын уже достиг совершеннолетия согласно новому закону, и по этой причине не нуждается в том, чтобы за него несли ответственность оба родителя в равной мере. Он добровольно согласился на госпитализацию, а его отец оплачивает лечение. Во-вторых, Эрнест не сумасшедший. Он был доставлен к нам в состоянии тяжёлой клинической депрессии, после трёх попыток свести счёты с жизнью. Вам что-нибудь об этом известно? — Какой кошмар! Нет, конечно, мне об этом ничего не было известно! — Очень жаль! В двух предыдущих больницах его отказались брать на лечение именно по причине риска повторения суицида и клинической картины, отягощенной наркотиками и алкоголем. — Как, Эрнест всё ещё и наркотики принимает?.. — А вы и об этом не знали? Очень, очень жаль! — голос и взгляд Шаффхаузена стали ледяными, и он продолжал отчеканивать слова, врезавшиеся в мадам Верней, точно пули: — И в-третьих, мадам, поскольку договор с клиникой подписывал ваш муж, а вы с ним в настоящее время разведены, то ответственность за лечение Эрнеста я несу исключительно перед мсье де Сен-Бризом. И только я могу принять решение, когда вашему сыну придет пора покинуть эти стены. Вы удовлетворены? «Ах ты козёл! Самоуверенный надутый старый козёл!» — и хотя эти мысли Элен оставила при себе, она ничего не имела против, чтобы этот Газенваузен прочел их на ее напряженном лице. В голосе ее, однако, не исчезли требовательные нотки: — Но вы не можете запретить мне увидеть сына! Я знаю свои права! И он совершеннолетний, как вы только что сами заметили! Тут она снова начала рыться в своей объемной сумке, вытащила из нее помятую пачку испанских сигарилл, вытряхнула две, одну тут же сломала и смахнула обломки на пол, вторую прикурила и, откинувшись на спинку кресла, только как будто осознала сказанное доктором: — Значит, вы с Эженом его сюда упекли за то, что он якобы пытался себя убить! Мой Эрни! Что за дикая чушь! Он, правда, был немного расстроен в последнее время… Кажется, что-то плохое случилось с его подругой… Или с другом. Но если бы он думал о самоубийстве, я бы об этом узнала первая! Я, а не Эжен! Материнское сердце не обма... Что-то в молчании доктора насторожило ее… Элен, оборвав себя на полуслове, встревоженно спросила: — Что… это всё-таки правда? Он хотел что-то сделать с собой? — Да. — И… и сколько раз, вы сказали? — женщина прижала руку с тлеющей сигаретой к груди и и побелела как бумага. — Три попытки, мадам. Две — демонстративные, но одна — вполне честная. Трагедию удалось предотвратить по счастливой случайности, иначе сейчас вы навещали бы вашего мальчика не в клинике, а на кладбище. — О Боже!.. Шаффхаузен не собирался щадить эту мамашу-кукушку и смягчать неприятные новости: — Мне странно, что вы ничего не знали о его горе и даже не подумали поддержать, когда это произошло. И все то время, пока ваш мальчик накачивал себя кокаином и алкоголем, а после — транквилизаторами и стимуляторами вперемешку, с ним занимался и пытался его лечить ваш бывший муж, его отец! Так кого тут стоит обвинять в отсутствии внимания и заботы? — Не смейте так говорить со мной! — вскинулась Элен. — Думаете, если на вас дорогой костюм, а на мне шмотки с блошиного рынка, вы можете обращаться со мной, как с бродяжкой? Я тоже из хорошей семьи! Мой отец все еще носит баронский титул, просто мне все эти погремушки безразличны… как и моему сыну! Я сама профессиональная художница, и это я научила Эрнеста рисовать! И что бы вы там ни думали обо мне, я его родная мать, я носила его девять месяцев и кормила собственной грудью! Вы ничего не знаете! Все, что есть в Эрнесте хорошего, он унаследовал от меня! Эжену всегда было наплевать на сына, он думает, что все проблемы можно решить банковским чеком! И теперь он свалил заботы на вас, разве не так? А сам прохлаждается где-нибудь в Каннах с очередной блядью из кабаре! Шаффхаузен ничего не отвечал, просто наблюдал за дамой и ждал, пока она утихнет. Утомленная эмоциональной вспышкой, Элен затушила сигарету в стакане с водой, откинулась на спинку стула и принялась обмахиваться лёгким шарфом. — Я узнала, что ему плохо… и специально приехала из Америки, чтобы поддержать. Просто Эрнест очень скрытен. И любит приврать, это у него от отца… Никогда не поймешь, что у него на душе, где правда, где ложь? Он звонил мне в Штаты из Парижа несколько раз — был сильно пьян, плакал, жаловался, просил приехать… Но с ним это бывает, я тогда не придала особого значения… думала, он со своей девочкой поссорился. И вдруг узнаю, что Эжен упрятал его в сумасшедший дом! Ничего не сказав мне! Ну так расскажите мне, что с ним? От чего и чем вы его тут лечите? Электрошоком? «С истериками, равно как и с нарциссами бесполезно затевать полемику, они не слышат логических доводов. Только простые односложные фразы без какого-либо двойного толкования…» — вспомнились Шаффхаузену его собственные слова, которые он из раза в раз повторял своим студентам-медикам на лекциях по типам нервных расстройств. И вот перед ним сидит ярчайший представитель обоих типов и требует от него отчета. «Может, мне удастся убедить графа, чтобы он оплатил и её лечение?» — позволил себе помечтать Шаффхаузен, понимая всю бесперспективность этой темы. Какую практику он устроил бы своим лентяям из Сент-Эньяна! — Мадам, — твёрдым ровным тоном проговорил он — до тех пор, пока вы не оставите свой требовательный тон и привычку искажать мою фамилию до неузнаваемости, я говорить с вами отказываюсь. Спуститесь в холл, отдохните там в кресле, попейте лимонад, а потом возвращайтесь сюда и, возможно, нам удастся достичь взаимопонимания. А сейчас, прошу меня извинить, меня ждёт обход моих пациентов. «Ах ты, старый мудак! Наверняка ещё и импотент!» — разозлилась Элен. - «Хочешь меня спровадить? Ни хуя у тебя не выйдет. Буду сидеть в этой проклятой клинике, даже если мне придется пустить корни в пол!» Вслух же она проговорила с преувеличенной любезностью: — Вы так и не сказали мне, месье… врач, когда я смогу увидеть сына? Полагаю, я имею на это право? — На ваше право увидеть сына я не покушаюсь, мадам. Но всему свое время. — непреклонным жестом Шаффхаузен указал гостье на дверь. — Окей, я так и быть, подожду, пока вы закончите обход, все равно сейчас в городе все закрыто, но после — после вы мне подробно расскажете об Эрнесте и проводите меня к нему! Элен демонстративно подхватила свои юбки и сумку, хлопнула тяжелой дверью и легко сбежала вниз по лестнице. В холле она, к своей радости, обнаружила симпатичного молоденького ординатора… Едва дверь за экстравагантной мадам с шумом закрылась, Шаффхаузен набрал внутренний номер дежурного и коротко проинструктировал его относительно поведения с ней. Потом сделал ещё один звонок на виллу Сен-Бриза. Графа не было дома. Со слов дворецкого, он вместе с сыном отправился на морскую прогулку по заливу Жуан. — Передайте мсье де Сен-Бризу, чтобы он связался со мной при первой же возможности! — Хорошо, месье доктор. Сделав для семейства Сен-Бризов все, что зависело от него, Шаффхаузен дал распоряжение доктору Мелману начинать обход без него. Заказал себе чай и около часа просидел в кабинете, занимаясь своими записями. Задребезжавший телефонный аппарат вновь отвлек его от работы. Надеясь, что звонит граф, Шаффхаузен приготовился к серьезному разговору и снял трубку: — Слушаю вас. — Патрон, простите, если помешал, но… эта мадам уже сильно нервничает и требует, чтобы ее немедленно проводили к месье Вернею… — приглушенным голосом сообщил в трубку ординатор Жан Дюваль. На заднем плане фоном доносились визгливые вопли мадам Верней. «Она мне всех пациентов распугает, чёртова истеричка!» — сердито подумал Эмиль и кратко ответил: — Я спускаюсь. Достигнув холла, он остановился в дверях, спокойный и монолитный, как скала во время бури. А буря в пёстром наряде цыганки бушевала у стойки регистрации, да так, что дежурному оставалось только прятаться за ней от мелких предметов, которые мадам извлекала из своей бахромчатой котомки и швыряла в него, как гранаты. Каждый бросок сопровождался потоком замысловатой брани. — Это всё Эжен!.. Он тут всех купил! Я знаю — это из-за него вы не пускаете меня к сыну! Чистое беззаконие! Патриархальные ублюдки! — Элен буквально задыхалась от негодования: — Думаете, всё можно купить за деньги, да? Ошибаетесь! Очень даже ошибаетесь! Она на миг прекратила швырять в дежурного пастель, тюбики с краской и цветные мелки, и проговорила очень сурово, приняв вид статуи Правосудия: — Пусть у меня и нет таких денег, как у Сен-Бриза, но я не беззащитна. Если вы сейчас же не проводите меня к сыну, я вернусь сюда уже не одна! Я приведу своих друзей из профсоюза… прессу… телевидение! — Мадам Верней, я прошу вас прекратить эту безобразную сцену! — строго проговорил Шаффхаузен. — Аааа… вот и вы… — Элен обернулась к нему и, уперевшись ладонями в бёдра, стала наступать на него, как бык на тореадора: — Что вы тут устраиваете, господин психиатр?! По какому праву ваши люди так обращаются со мной? Будьте уверены, что граф де Сен-Бриз не похвалит вас за подобное! — Я не нуждаюсь в похвале вашего бывшего мужа, мадам. — отчеканил Шаффхаузен. — И мне безразличны как ваши обвинения, так и угрозы. Мои люди на моей территории подчиняются только мне. Прошу вас это запомнить. — он повернулся к ординатору и распорядился: — Мсье Дюваль, соберите предметы, принадлежащие мадам Верней. Вручите ей, когда мы вернёмся. Он повернулся всем корпусом к наступавшей на него женщине и сделал жест в сторону внутренних дверей клиники: — Пройдемте со мной, мадам Верней. Пропустив её вперед, он пошел следом по длинному коридору, выводящему прямиком к часовне. Мать Эрнеста шла уверенно, пока не упёрлась в дверь, окованную железом. — Что все это значит?.. — обернувшись к доктору, она устремила на него изумленный взгляд, но Эмиль упредил её негодующий вопрос: — Нет, я не собираюсь и вас упрятать в психушку… по крайней мере, пока. Просто хочу вам кое-что показать. Отворив дверь, он снова пропустил даму вперед, в полумрак часовни, и щёлкнул выключателем. Под сводами, расписанными Эрнестом, загорелись лампы временной проводки, озарив его фантазии тусклым желтоватым светом. — О!.. — Элен застыла на месте, расширенными глазами глядя на гремучую смесь витальной агрессии и шизоидно-эротических видений в стиле Пикассо, Дали — и в собственном неподражаемом стиле Эрнеста Вернея. — Техника исполнения местами хромает, — наконец изрекла она, и указала пальцем на одну из фресок. — Вот здесь линия… Нужно было использовать киноварь. Но общий замысел грандиозен, это так… чувственно! Жестоко, сюрреалистично! В композиции есть что-то и от «Осеннего каннибализма», и от «Тавромахии», и от «Происхождения мира»… Да, это великолепно, доктор Жопхаузен. — Шафф-хаузен. — педантично поправил её Эмиль. — Моя фамилия произносится Шафф-хаузен. Прошу запомнить или записать. — Но зачем вы меня сюда притащили? Какое все это имеет отношение к… Она запнулась, слегка сощурилась, вгляделась в изображения пристальнее — и резко повернулась к психиатру: — Вы что… хотите сказать… Это все написал мой сын?.. Пройдя в центр часовни, Шаффхаузен ещё раз оглядел творения своего пациента и, переведя взгляд на полубезумную красавицу-ведьму, что сотворила самого творца, согласно кивнул: — Да, это ваш сын расписал сей малый храм Божий. Причем работал он всего на несколько дней дольше Создателя, сотворившего мир. Вы — художница, и почти сразу узнали почерк сына. Он помолчал, дав матери оценить объем работы, проделанной за столь краткий срок. К счастью, своды остались нетронуты кистью Эрнеста Вернея: доктор заранее распорядился разобрать леса, опасаясь суицидального настроя юноши, но и без них тот разрисовал все стены выше человеческого роста… Бог знает, как ему это удалось. Элен обошла часовню кругом, временами дотрагиваясь ладонью до раскрашенных стен, как будто изучая текстуру, то и дело останавливаясь, чтобы получше изучить образы, рожденные воображением её сына. — Чудесно… — бормотала она. — Чудесно. Вот тут — влияние Врубеля, без сомнения… Поездка в Россию сильно повлияла на него… А это вот?.. Да, Эрни очень вырос в технике. По-прежнему подражает Пикассо, но его индивидуальность проступает всё ярче. И столько эротики! Ну, это как всегда… еще со школы… — Вы хотите сказать, что Эрнест очень рано проявил интерес к эротическому жанру? — уточнил Шаффхаузен. — А разве это не очевидно? — засмеялась Элен. — Знаете, ему было двенадцать, когда я случайно застала его мастурбирующим на картину Делакруа… — На какую именно? — На «Свободу, ведущую народ», разумеется! Секс и агония, смерть и свобода, кровь и половой акт на баррикадах, под «Марсельезу», он всегда этим бредил… Понимаете, месье Ша… Шафф…хаузен? — Начинаю понимать… Элен указала на изображение в центральной части: — Ну, тут он слегка… к чему такая анатомическая скрупулезность при изображении эрекции? Мужской член не отличается красотой, и вряд ли достоин подобных почестей. И что же… и что же, доктор… — голос мадам Верней снова стал набирать высоту: — Он расписал часовню эротическими картинками… И вы на этом основании сочли его буйнопомешанным? — Отнюдь… для него это была терапия. Арт-терапия, такое новое направление в лечении душевных травм, знаете ли. — Шаффхаузен подошел к изображению убитого молодого мужчины и дотронулся пальцами до белого запрокинутого лица: — Скажите, вы никого не узнаёте в этом молодом человеке? Нет? Что ж, ваш сын не реалист, он сюрреалист… И, возможно, не зря вы считаете сына скрытным. Мадам Верней насторожилась: — На что вы намекаете, доктор? Кто такой этот молодой человек? И как он связан с Эрнестом? — Это некий Сезар. — Что?.. Сезар Даррье де Вальми, его преподаватель рисунка и композиции? — Ничего не могу сказать насчет их профессиональных отношений, а вот личные… они были любовниками. Этот Сезар недавно погиб в ножевой драке, в Лондоне, и ваш сын так страдал из-за его смерти, что едва не отправил себя следом. — Любовник? — брови Элен взлетели вверх — в точности как у Эрнеста, когда он был сильно изумлен. — Любовник… у моего сына? Вы что, хотите сказать, что Эрнест голубой? Ее красивое лицо с греческим профилем и точеными чертами сейчас выглядело попросту размалеванной маской. — Во всяком случае, у него была продолжительная гомосексуальная связь с этим молодым человеком. Элен замотала головой и затрясла руками, как будто пыталась избавиться от чего-то грязного, прилипшего к ней: — Пффф! Это какая-то ерунда! Да его с пелёнок было от девочек не оттащить, ему и пяти не было, когда он подсматривал за няней в ванной, а в тринадцать уже прятал от меня порнографический журнал! Я знаю, что Эжен таскал его по борделям в Сан-Тропе… И вы пытаетесь меня уверить, что он хотел себя убить из-за… из-за какого-то пидораса? Она снова обернулась к компрометирующему изображению и обвиняющим жестом ткнула в него: — Нарисованный член — это не доказательство! И Эрни всегда любил приврать… — К сожалению, не в этот раз, мадам. — грустным тоном констатировал Шаффхаузен, наблюдая за тем, как самоуверенность и гордость за талантливого сына постепенно сползают с лица Элен, словно куски жирной краски… А под ней проступает ее истинное лицо, испуганное, страдающее лицо матери и уязвленной женщины. — Я поверил бы в то, что это были его фантазии, но я умею отличить настоящее горе от истерики фантазера. И то, что ваш мальчик с детства имел гетеросексуальные интересы, не спасло его от влечения к мужчине. Так бывает, особенно у молодых людей с ранимой чувствительной психикой, чьи родители часто ссорились у них на глазах, или расстались, недовольные друг другом, прежде чем дети достигли совершеннолетия. Недостаток мужского воспитания, тяга к отцу, который с ним так мало был — вот что порождает у мальчика особую тягу к мужчине. Это не столько эротика, мадам, не столько секс… Это вакуум близких отношений с отцом. — Я ничего не понимаю… — Элен снова тряхнула головой, в попытке отогнать неприятный образ. — Вы намекаете, что Эрнест стал голубым из-за нашего развода с Эженом? Но это полная чушь! Я никогда не запрещала им общаться… ну разве только поначалу… чуть-чуть. И муженек мой, несмотря на своё блядство, и на то, что завёл себе новую семью, всегда любил Эрнеста! В голосе её прозвучали нотки сомнения, но затем он снова стал жёстким и тревожным. — Да и я никогда не оставалась без мужчины, так что ему было с кого брать пример! Нет, мы тут ни при чём… Конечно, в моей студии на Монмартре терлось много всякого народу, но я старалась пореже иметь дело с пидорасами. Ах, всему виной этот лицей Кондорсе! Мне говорили, но я не верила. Конечно, моего мальчика там и совратили, ведь он похож на ангела, правда, доктор? И что же теперь делать? Мой сын — гомик! Невозможно! Невозможно! Да Эжен должен был прыгнуть до потолка, узнав о таком! Элен впервые посмотрела на Шаффхаузена с мольбой: — Но ведь это с ним не навсегда, доктор?.. Вы его вылечите? О, конечно, раз такое дело, ему нужно лечение, и самое серьезное! «Вот она, её ахиллесова пята!» — торжествующе подумал доктор, но внешне принял вид крайне озабоченного родителя: — Мадам, я далёк от мысли обвинять вас или вашего мужа в том, что так случилось из-за вашего развода. Но это случилось, в лицее или в каком-то другом месте, не суть… Виноватых не найти, да и смысла в этом уже нет, лечению вашего сына это не поможет. Гомосексуализм — тяжёлая сексуальная перверсия, которая очень трудно поддается исправлению… Шаффхаузен сделал паузу. Он сознательно нагнетал атмосферу, добиваясь тем самым максимальной концентрации истеричной дамы на его персоне, как на единственном источнике надежды: — Но хочу обнадежить вас, это может быть с ним не навсегда. У меня в практике бывали пациенты со сходной проблемой, и я могу не без гордости сказать, что после длительного курса лечения они вернулись к традиционным представлениям об отношениях. — Так вылечите его! — Постараюсь… но хочу повторить, что излечению предшествовала длительная терапия, а в процессе лечения родственники уважительно относились к моей квалификации, и всецело доверяли тем методам, которыми я работал с их близкими. Если вы поступите так же, я буду вам признателен. — Делайте с ним что хотите, — на лице Элен мелькнуло отвращение, — но он должен прекратить заниматься этой пакостью! Я не христианка, доктор, я не верю во всю эту замшелую ерунду о содомском грехе… но есть же голос природы… даже дикари знали, в какую дыру мужчина должен засовывать член! Даже животные в этом смысле разумнее людей! Ах, вы меня просто убили этим известием!.. «Много вы понимаете в дикарях, мадам…» — внутренне усмехнулся Шаффхаузен, вспоминая то, что читал у Юнга на тему мужских инициаций у древних греков, аборигенов Африки, Полинезии и северных народов Сибири. Но предпочел не вступать в бесполезную полемику о вещах, которые в любом случае были выше женского разумения. Элен снова закрыла лицо руками и замотала головой, не в силах принять услышанное: — Ужасно, ужасно… Не знаю, стоит ли мне теперь встречаться с ним… Пожалуй, нет. Я буду смотреть на него и думать… О, право, лучше бы он… Нет, конечно, не лучше! Я хочу сказать — мне легче было бы пережить его смерть, чем подобное клеймо! «Элен Верней, художница» — кто об этом вспомнит? «Элен Верней, мать гомосексуалиста» — вот это будут помнить! Доктор Шаффхаузен, вы должны избавить его от пагубного пристрастия. Дайте ему какие-нибудь таблетки, загипнотизируйте, но пусть он вернётся к женщинам! Ах, это всё артистическая среда, его увлечение театром, и этот киноактёр… Марэ… ну, вы знаете… Право, доктор, за это следовало бы сажать в тюрьму, как в Англии! Как в Советах! — Вы в любом случае не увидели бы сегодня вашего сына, мадам. Я вчера отправил его на неделю в Швейцарию, к моему коллеге, чтобы он там прошел ряд физиотерапевтических процедур. — не моргнув и глазом соврал доктор. Он был убежден, что вилла бывшего мужа — это последнее место, где мама Эрнеста будет пытаться искать своего сына. Упреждая её тревожные расспросы, он добавил: — Ничего опасного, просто в моей клинике пока нет свободного помещения для организации собственного кабинета физиотерапии. Он снова открыл перед ней двери часовни и проводил по коридору до холла. Там ординатор с некоторой опаской вручил мадам горсть пастельных мелков и ещё каких-то безделушек, собранных им с пола. — Может быть, желаете, чтобы я вызвал вам такси? — участливо спросил Шаффхаузен. — Пожалуйста, вызовите, будьте так любезны, — кивнула Элен. Мыслями она была уже далеко, ей хотелось как можно скорее покинуть это неприятное место. — Пусть меня отвезут в Ниццу, в аэропорт. Я возвращаюсь в Париж. — Как мне разыскать вас, если он сам захочет связаться с вами? Или мне не стоит ему говорить о вашем визите, пока он не поправится? — Найти меня можно по моему парижскому адресу, он ему известен… и есть в любом телефонном справочнике… Если я буду в отъезде, мне все равно передадут. Но… не стоит пока волновать Эрнеста. Я думаю, вы правы, лишняя встряска ему не нужна. Она покопалась в сумке, вытащила жевательную резинку и засунула её в рот. — Сообщите мне о результатах лечения. Я хочу увидеть сына нормальным человеком. — Как вам будет угодно, мадам. — согласно кивнул Шаффхаузен и отдал распоряжение вызвать такси. Уверив экстравагантную мадам, что он сделает всё возможное, чтобы вернуть Эрнеста к нормальной жизни, Шаффхаузен попрощался с нею и поднялся к себе, очень довольный тем, что так легко отделался. Проследив из окна, как мадам Верней садится в такси и укатывает за пределы клиники, Шаффхаузен подошел к бару, достал бутылку Курвуазье и налил полбокала. Чокнувшись с отражением в стекле, он с улыбкой произнёс короткий тост: — Ваше здоровье, доктор! Берегите нервы! Когда два дня спустя он снова беседовал с Эрнестом, вернувшимся в клинику в гораздо лучшем состоянии, чем её покидал, то не сказал ему ни слова про визит его матери. И строго-настрого запретил упоминать об этом всему медперсоналу, пока сын графа де Сен-Бриз не покинет пределы «Сан Вивиан».
