Где мимозы объясняются в любви

      Июнь 1969 года       Эмиль Шаффхаузен прилетел с конгресса по методам психоанализа в большой психиатрии, который проходил в последние числа мая в Торонто, и наутро, отдохнувший и взбодренный чашечкой кофе, поехал в клинику. Предстояла большая творческая работа по осмыслению материалов, представленных коллегами и оппонентами. Доктор предвкушал, как распределит рабочее время, чтобы по максимуму уделить внимание свежим впечатлениям и новым идеям.       Но, как говорит пословица, «хочешь рассмешить Бога — поведай Ему о своих планах»…       «Сан Вивиан» встретила своего патрона целым ворохом новостей и срочных дел, требовавших его персонального внимания. Личный помощник Шаффхаузена, сразу после приветствия и обмена первыми впечатлениями, протянул ему несколько листков со списками людей, звонивших в отсутствие доктора. В основном это были пациенты и родственники пациентов. Половине требовалась срочная консультация или уточнение по схеме лечения; некоторые просили о рассрочке оплаты, а фрау Куртц, неизлечимая параноидальная шизофреничка, как всегда, жаловалась на облучение спутниками и требовала возмещение мифического морального ущерба…       Из всего этого списка особняком стоял тревожный звонок графа де Сен-Бриза — помощник обвел его красной ручкой. Ниже была приписка, сообщавшая, что позавчера поздним вечером на ипсофон пришел звонок от Эрнеста Вернея. Художник хотел поговорить лично с Шаффхаузеном, но, поняв, что беседует с бездушной техникой, повесил трубку.       Взяв листки с собой в кабинет, Шаффхаузен досадовал, что его планам в ближайшее время не суждено осуществиться. Срочные счета, нелепые судебные иски от пациентов в рецидиве, нудные консультации по какой-нибудь ерунде (вроде вопроса о том, можно ли перенести прием таблеток с утра на вечер), да ещё и какая-то очередная неприятность у Сен-Бризов.       Эмиль подумал, что напрасно взвалил на себя работу консультанта этой беспокойной семейки, но теперь ему, видимо, предстояло ее продолжить…       Устроившись в кресле и отодвинув до вечера портфель с материалами конференции, доктор углубился в решение рутинных вопросов. К обеду, рассортировав большую часть дел, он вернулся к списку звонивших и повнимательнее прочел послание от Сен-Бриза:       «Доктор, это ужасно! Я сделал чудовищную глупость и снова подверг риску жизнь моего мальчика! Они расстались, но я сильно беспокоюсь о его душевном состоянии, гораздо сильнее, чем за последствия этой мерзкой истории для себя самого! Пожалуйста, свяжитесь со мной, я возьму на себя все расходы! Умоляю!»       — Мило… неужто этот болван самолично решил скомпрометировать девушку перед сынком? Если так, то неудивительно, что тот снова помешался с горя… — пробормотал Эмиль, отыскивая в картотеке контакты графа — и номер на вилле, и номер парижского особняка. Местный телефон молчал, а по парижскому ответила горничная и полным тревоги голосом известила, что «месье граф срочно уехал по семейному делу».       Шаффхаузен назвался и уточнил:       — Отъезд мсье графа связан с его сыном?       Девушка на том конце провода жалобно всхлипнула:       — Да, месье, граф уехал в Биарриц, потому что опасается за жизнь месье Эрнеста… из-за какого-то письма, которое получил от него сегодня утром!       — Хорошенькие дела! — Шаффхаузен положил трубку и забарабанил пальцами по столешнице. Рецидив суицидального настроя был серьезным вызовом его профессионализму, особенно если молодой человек твёрдо решил, что жить ему незачем, раз его предали сразу два близких человека…       Пока граф, явно наломавший дров, самолично разыскивал сына где-то по всему побережью Бискайского залива, предпринять было ничего нельзя.       Эрнест не перезвонил больше, и это было дурным знаком. Оставалось надеяться лишь на то, что целительное катарсическое переживание накроет юношу раньше, чем он совершит нечто непоправимое…       С неприятным осадком в душе, Шаффхаузен пообедал и проработал ещё несколько часов. Под вечер он собрался приступить-таки напоследок к разбору интереснейших материалов с конференции, но позвонил ординатор и доложил, что «профессора Шаффхаузена желает видеть месье Верней собственной персоной!..»       Испытав невероятное облегчение от этого известия, доктор попросил пригласить посетителя в кабинет и подать поднос с чаем.

***

      — Сюда, месье ви… месье Верней, — обреченно проговорил Жан Дюваль и открыл двери приемной. — Патрон ждет вас.       Каждый раз, когда любой из членов чокнутой семейки Сен-Бризов появлялся на горизонте, это не сулило Дювалю ничего, кроме сверхурочной работы и постоянной тревоги — не то за себя, не то за доктора, не то за всю клинику. У него в ноздрях до сих пор ещё стоял запах белил, которыми замазывали порнографические художества виконта на стенах часовни… А новое явление Эрнеста пахло ещё хуже.       Молодой человек, впрочем, не выглядел безумным — лишь очень грустным и задумчивым. Его тёмные волосы, обычно распущенные как попало, были аккуратно причесаны и собраны в хвост, под траурную шёлковую ленту, а вместо вытертых джинсов и художнической блузы он был одет в приличные светло-серые брюки и голубую рубашку. И пахло от него не крепким куревом в смеси с подозрительным запахом лекарств, а очень дорогим одеколоном…       — Благодарю, милый Эртебиз, — отозвался Эрнест на приглашение Дюваля. — Вы неизменны, как часовой. Начинаю верить, что «Сан Вивиан» — это моя личная Зона, но я настолько плох, что меня не берут на тот свет, и все время находят бюрократические предлоги для отказа.       «Та-ак… Ну здравствуйте, месье виконт, снова этот ваш шизоидный бред!»       Дюваль неодобрительно посмотрел вслед молодому человеку, но тот уже переступил порог кабинета Шаффхаузена и плотно закрыл за собой дверь.       — Добрый вечер, доктор, — начал Эрнест, остановился посреди комнаты и прикрыл глаза от яркого закатного солнца, бившего в окно.       — Добрый вечер, мсье Верней. — тон психиатра был до крайности сухим: только так Шаффхаузен мог замаскировать неожиданную сильную тревогу (весьма нетипичную для человека его темперамента и склада характера).       Эрнест понял все несказанное и печально улыбнулся:       — Простите, что снова краду ваше время, но у меня есть уважительная причина. Только прежде всего должен признаться, что у меня почти нет денег, и если вы укажете мне на дверь, я на вас не обижусь.       Шаффхаузен ожидал увидеть уже знакомого художника — эксцентричного и вспыльчивого нахала, мечущегося между укорами совести и экзистенциальной тоской, а увидел скромного и вежливого просителя, без каких-либо видимых признаков душевного расстройства…       Метаморфоза Вернея заинтриговала психиатра настолько, что вопрос о деньгах он решил урегулировать позднее.       — Проходите, присаживайтесь, мсье. Раз вы проделали долгий путь сюда, у вас действительно были на то серьезные причины. Этого мне вполне достаточно, чтобы выслушать вас. Чай, кофе?       — Благодарю, доктор, — Эрнест опустился в кресло, проигнорировав вопрос о напитках, и сложил руки на груди. — Знаете… Я теперь понимаю, что чувствует смертник, когда его подвели к эшафоту и зачитали помилование. Он не рыдает от счастья и не кричит, а впадает в оцепенение. Позавчера я думал, что сегодня в это время меня уже не будет в живых. И однако ж, я есть… Передо мной снова лежит целая жизнь, но я понятия не имею, что с ней делать.       Он тяжело вздохнул и взялся ладонями за виски.       — Может быть, вы мне подскажете, месье Шаффхаузен?       — Подсказать вам, что дальше делать с жизнью, которую вы снова хотели прервать? Что ж, я бы с радостью предложил вам пару сотен вариантов… но позвольте для начала узнать, что вас снова поставило в ситуацию выбора между жизнью и смертью? — спросил Шаффхаузен, мысленно восстановив послание графа де Сен-Бриз, и сформулировал свой следующий вопрос:       — Вы поссорились с вашей девушкой, с эм… Лидией? И, насколько я понимаю, случилось что-то более серьезное, чем простая размолвка жениха и невесты?       Эрнест тихо засмеялся, и психиатр явственно расслышал в этом смехе зловещие нотки.       — Поссорились… Ну, если считать беременность моей невесты от моего собственного отца невинной шалостью, можно назвать случившееся размолвкой.       «О-ля-ля!» — к счастью, только мысленно воскликнул Шаффхаузен. — «Папаша и впрямь так превратно истолковал мои рекомендации, что решил сам выполнить всю грязную работу по компрометации гречанки? Проклятье! Судя по его истерическому сообщению, так и есть… »       В этот момент в дверь осторожно постучали. Дежурная сестра внесла чай на подносе. Рядом с дымящимся чайником из японского фарфора стояли чашки, сливочник, запотевшие стаканы с холодным лимонадом и благоухающая вазочка с конфитюром из свежей местной земляники.       Шаффхаузен поблагодарил девушку за заботу и попросил не беспокоить его в течение часа.       — Прошу вас, мсье Верней…       — Благодарю, доктор. — Эрнест взял с подноса стакан и сделал несколько больших глотков.       — Восхитительный лимонад у вас делают, доктор. Никогда не пробовал ничего вкуснее. Так о чем мы? А, Лидия. «Ангел оказался демоном». К сожалению, я не обладаю железной волей графа де Ла Фер и его чувством чести. Не решившись вздернуть эту блядь на первом суку, я собрался поступить как трус — и убить себя. Негодного сына, плохого любовника и жениха, не пришедшегося ко двору. Я же говорил вам, доктор, что я жуткий трус. По крайней мере, был им в своей прошлой жизни.       Внешне доктор остался невозмутим. На сказанное Эрнестом он отреагировал лишь слегка поднятыми бровями; когда молодой человек, не получив ожидаемой реакции, озадаченно умолк, Шаффхаузен выдержал дополнительную паузу, прежде чем заговорить самому:       — Значит, ваша невеста беременна от вашего отца… Для вас это известие наверняка было шокирующим, соболезную от всего сердца… Однако, решением ситуации могла бы стать отмена ваших планов по бракосочетанию. Зачем же вы решили искать смерти, словно она может что-то исправить? Помнится, вы уже это проходили и отказались от идеи самочинного переселения на тот свет.       — Да, да… но тогда ситуация была совсем иной… Сезар меня не предавал — он умер… просто оказалось, что смерть любимого переносить легче, чем предательство женщины…       — И тем не менее, раз вы здесь, то выбрали жизнь, не так ли? Могу я узнать, что помогло вам принять благое решение не убивать себя, а обратиться за помощью?       Эрнест смущенно отвел глаза.       …Разве он сможет когда-нибудь рассказать об этом? Рассказать — когда он до сих пор не уверен, не было ли все случившееся просто сном? Ярким, отчетливым, реальным до боли — но только сном?       «Нет. Нет. Ни за что. Не хочу выглядеть ещё большим безумцем и мечтателем, чем есть».       — Я и сам не знаю, доктор… Есть такая поговорка: с бедой нужно переспать ночь. Так что спасительной идеей было не бросаться с моста Наполеона в Сену — она, знаете ли, очень грязная в это время года — а сесть в ночной поезд, идущий в сторону Биаррица. Ну и… в поезде я…       — Что вы делали в поезде?       — Я… спал. Просто спал. И проснулся наутро совсем другим человеком.       Шаффхаузену показалось, что перед тем, как дать ответ, Эрнест за несколько секунд заново пережил нечто важное. Какое-то воспоминание погрузило сознание художника в подобие транса, и взгляд его расфокусировался, как у медиума, созерцающего духов…       «Спал или накачался? Нет, нагруженным он не выглядит… Что-то у него подозрительно легко всё прошло, на фоне уже принятого решения свести счёты с жизнью… Или это был демонстративный призыв о помощи? Что ж, это можно проверить по показаниям его отца.»       — Простите, мсье Верней, что интересуюсь такими вещами, но какой способ покончить с собой вы на сей раз избрали?       Эрнест допил лимонад из стакана и зачерпнул ложечкой конфитюр:       — Я не только трус, месье, я ещё и полный пошляк в отношении смерти. Ни одной оригинальной идеи. В Биаррице остановился бы в гостинице, взял бы напрокат лодку, заплыл подальше… Немного наркотиков, чтобы отключиться раньше, чем вода попадет в легкие… начал бы засыпать — и в последний момент нырнул бы через борт, в обнимку с тяжёлым камнем. Вот и все… и если бы моё бренное тело вынесло на берег первым приливом, это было бы удачей для моей родни, но не для меня.       — Почему? Смею предположить, что вам было бы уже все равно.       — Да… но утопленники выглядят отвратительно… а мне, знаете ли, не хотелось бы остаться в памяти друзей и мамы синим распухшим чучелом…       — Да вы эстет, месье Верней…       — Нет… просто после нашего курса терапии я перестал видеть красоту в покойницкой теме, и уверился, что умереть красиво можно только в кино… Красивая смерть — это все ложь, а мне уже сполна хватило лжи… Вот почему я надеялся, что La senora del mar, Юманжа или как ее там принято называть, со мной не расстанется, и тело моё не найдут.       «Любопытный способ… Назад, к истокам, в утробу матери… Отверженный одной хтонической женщиной, бросился за утешением и забвением в объятия другой…» — подумал Шаффхаузен. Вслух же сказал:       — Похоже, Гипнос передал вам во сне отказ морской богини принять вашу жертву… и вдохновил вас на то, чтобы сменить холодные и бурные воды моря басков на теплую лазурь Ривьеры. Возможно, боги так же подсказали вам, что на море стоит ездить с другими целями… отдыхать, загорать, купаться… заводить курортные романы…       — Я приму это во внимание, месье Шаффхаузен.       — Позвольте мне поинтересоваться еще одним нюансом.       — Пожалуйста, док.       — Почему все же Биарриц, а не Нормандия или Ривьера?       — Наверное, потому, что, если бы я сразу поехал в Антиб, вы бы сейчас не разговаривали со мной, доктор, а читали в «Нис Матэн» о моей смерти! Но перед смертью я ещё и сжёг бы отцовскую виллу! — горько усмехнулся Эрнест.       «Вот как! Юный Зевс хотел, но так и не решился уничтожить Кроноса и занять Олимп… предпочел спуститься в Аид, как Орфей…»       — Значит, у вас были мысли о жестокой мести вашему отцу?       — Признаюсь, были… и от них я тоже хотел убежать, скрыться… подальше… туда, где меня никто не знает, и я никого не знаю… Париж — город маленький, на севере и в средней Франции месье де Сен-Бриз каждую кочку знает наперечет, ну и здесь у нас все побережье — сплошь знакомые… Так что мне только одно и оставалось — устремиться к гордым баскам…       Эрнест замолчал, по губам его пробежала странная улыбка — и он добавил дрогнувшим голосом:       — Наверное, сам дух Кокто, словно мой ангел-хранитель, послал меня на тот поезд, идущий в Биарриц… я почти готов в это поверить!       Доктор отметил необычную реакцию и умышленно сменил тему, чтобы оценить, каковы в настоящий момент чувства его бывшего (и, возможно, будущего) пациента к своему отцу.       — Мне передали, что граф де Сен-Бриз вчера звонил сюда, в клинику. Я перезванивал ему сегодня, но в Париже его не застал. Горничная сообщила, что он поехал искать вас в Биарриц. Вы ему написали предсмертное послание?       Эрнест, не ожидавший подобного поворота беседы, ощутил себя так, словно Шаффхаузен ткнул зажжённой сигарой в отверстую рану. Он вздрогнул, и розетка с вареньем вылетела из его пальцев, ударилась об пол и разлетелась вдребезги.       — У… у меня больше нет отца, месье! И матери тоже! Да, я написал письмо на его адрес, перед отъездом из Парижа, с тем расчетом, что оно придет по назначению уже после моей смерти. Написал с единственной целью — чтобы меня юридически признали мёртвым, а не пропавшим без вести, и моё завещание могло вступить в силу. Видимо, он просто нашел это письмо раньше времени…       «Ага, а вот и аффект пошел…» — удовлетворенно отметил Шаффхаузен и подумал мельком, что медсестра, дежурившая в коридоре, теперь начнет тревожно прислушиваться к тому, что происходит в его кабинете.       — То есть, вы проявили трогательную юридическую заботу о тех, кого у вас больше нет? А по какой причине вы отказали своей матери в праве на материнство? Ведь она не совращала вашу невесту… Или и она тоже?.. — и доктор вздернул брови, готовый к дальнейшему удивлению нравам семейства де Сен-Бриз.       — С чего вы взяли, доктор, что в моём завещании вообще упомянуты родители? — огрызнулся Эрнест. — Ну да… моя мать… Я оставил кое-что матери, потому что она постоянно сидит без денег. Остальные деньги должны пойти на благотворительность.       — На какую именно благотворительность?       — На самую разную! На нужды братской общины в Тэзе… и фонд помощи политическим заключенным… в фонд Колюша, на бесплатные столовые для бедняков… Между прочим, вашей клинике я тоже завещал небольшой взнос, чтобы хватило на побелку стен в часовне, а лично вам — несколько моих картин… О судьбе остальных работ должен был позаботиться мой душеприказчик.       Он откинулся в кресле и произнес по-детски обиженным голосом:       — Но если бы я знал, что вы опять начнете вести себя как старый мудак, не стал бы вписывать вас в завещание!       «Ах, как все-таки замечательно работает провокация! Иногда гораздо информативнее сочувствия…» — отметил про себя Шаффхаузен, вспомнив семинар молодого американца, ученика Карла Роджерса, строившего свою работу с пациентами исключительно в провокативной манере. Коллеги, особенно маститые профессора и доктора наук, приняли его методы в штыки, а Шаффхаузену они пришлись по вкусу, он и сам частенько использовал и юмор, и парадоксы в своей терапевтической практике. Вот и теперь, зацепив художника за эмоционально-нагруженную тему, он установил доверительный контакт с ним гораздо легче и быстрее, чем если бы два часа сочувственно выслушивал его жалобы на несправедливость мира.       — Не стоит так огорчаться, месье Верней. Ещё не поздно вычеркнуть меня из круга наследников, раз вы передумали топиться. — Шаффхаузен улыбнулся. — Правда, стены мы уже побелили на средства епископа… Ну, а картины да, картины ваши — единственное, о чём я бы пожалел. К счастью, вы живы, и я искренне надеюсь, что ваше наследство мне не светит в любом случае, по той простой причине, что вы меня переживете, и очень надолго…       — Почему вы так уверены в этом?       — Потому что вы не доехали из Биаррица, но примчались сюда, ко мне, старому мудаку с глупыми и раздражающими вопросами. И явились на порог моего кабинета уже не как бунтующий подросток, которого папа привёз насильно, а как взрослый человек и мужчина. А раз так, давайте определимся, что вы хотите от меня, и что я могу вам предложить.       Против воли, Эрнест улыбнулся. От невозмутимости доктора, за которой угадывалось куда больше добродушия и дружелюбия, чем Шаффхаузен позволял себе проявить, враждебность молодого человека растаяла, как дым.       — Извините мою неловкость, месье, я не нарочно испортил пол вареньем… Но вы как всегда сбили меня с толку.       После небольшой паузы, он продолжил очень тихо:       — Вы действительно нужны мне. Я понятия не имею, зачем, и каким образом сумеете помочь, но… однажды вам это удалось. Причем в ситуации, которая была ничуть не лучше. Как я уже сказал, у меня нет денег, чтобы платить за терапию, и я не обижусь, если вы просто пошлёте меня на все четыре стороны. В этом случае я все равно пожму вам руку и буду считать, что получил необходимое. Но если бы у меня был выбор… я бы предпочёл остаться здесь на какое-то время. Умирать я больше не собираюсь, благодарение Фебу Светозарному! — по его губам снова скользнула задумчивая полуулыбка, — …но положа руку на сердце, чувствую себя паршиво.       Противный голос супруги Жанетты завопил в голове Шаффхаузена:       «Ты скоро станешь банкротом, если будешь брать на лечение бесплатно! Бан-кро-том! Ах, мой первый муж никогда не позволил бы себе пускать нас по миру!»       Доктор поморщился, но, не желая, чтобы Эрнест принял его гримасу на свой счет, кивнул ему:       — Ваше счастье, что близится лето… Некоторые пациенты уже в ремиссии и скоро покинут клинику. Я не обещаю, что буду бесплатно заниматься с вами, но, если часть средств, затраченных клиникой на вас, вы сумеете возместить за счёт своих умений, а часть — вернуть позже, я готов рассмотреть ваше пребывание здесь в кредит. Только хочу сразу предупредить, что несколько дней буду очень сильно занят важными и срочными делами, и потому с вами пока поработает Жан Дюваль. Вы с ним, кажется, немного знакомы.       — Дюваль? — разочарованно протянул Эрнест. — Этот… ваш молодой помощник? Но он сам больше похож на пациента-кататоника чем на врача, доктор! По крайней мере, когда мы с ним сталкивались, он замирал, как статуя, даже дышать переставал! Сдается мне, ваш ассистент просто меня боится, считает опасным психопатом с манией величия.       — Согласитесь, вы не в том положении, чтобы привередничать, мсье Верней. — сухим деловым тоном заметил Шаффхаузен, предотвращая дальнейшие попытки виконта заниматься шантажом. — Уверяю вас, квалификации доктора Дюваля вполне достаточно, чтобы вести вас первые дни. Дальнейшее ваше пребывание здесь и курс терапии мы обсудим по итогам первичной диагностики. В том, что мой ассистент справится с этой задачей, лично я не сомневаюсь.       Эрнест вздохнул и поднял ладони в жесте «я сдаюсь»:       — Ладно, вы правы, мэтр. Дюваль так Дюваль. Несколько дней ничего не решают. И «платить натурой» за лечение я тоже согласен, располагайте мной. Готов окапывать ваши клумбы и даже мыть утки.       Шаффхаузен довольно улыбнулся: ему пришлось по душе проявленное Эрнестом смирение, да и Дювалю будет полезно общение с этим эксцентриком в качестве творческого практикума, а то он совсем закис на своих подопечных каталептиках и сомнамбулах…       — Насчет уток — это перебор, так вы лишите заработка наших медсестер и медбратьев. Клумбы я вам не доверю, мой садовник весьма ревниво их опекает. А вот часовню… Ту самую, помните, да? Только на сей раз я вас попрошу приложить старание, и расписать ее в классической манере, по эскизам, которые буду утверждать я лично. Договорились?       Эрнест легко кивнул, давая согласие, потом посмотрел на Шаффхаузена, и тень промелькнула по его бледному лицу:       — Вы сказали, что мой… что граф де Сен-Бриз ищет меня в Биаррице. Точнее, ищет моё тело. Вы… вы ведь не скажете ему, где я?       Удостоверившись, что идея заново расписать часовню сопротивления у молодого художника не вызвала, доктор отметил, что мысли об отце все ещё не оставляют его равнодушным, как бы он сам того ни желал.       — Что до графа, давайте вместе решим, что я ему скажу. Например, что вы мне звонили и просили ему передать… придумайте — что. Если я просто позвоню сам и сообщу ему, что вы живы, то первое, что он сделает — примчится сюда.       Эрнест развел руками, не в силах сказать что-то внятное — одно упоминание отца причиняло ему страшную, почти физическую боль — и наконец, с усилием разомкнул губы:       — Я не знаю, доктор, право, не знаю. Мне… я не могу сейчас думать об этом. Скажите, что хотите. Скажите… что-нибудь! Я вам доверяю. Только, умоляю, не заставляйте меня ни говорить, ни встречаться с… этим господином. У меня нет с ним ничего общего.       «Как бы не так…» — мысленно скептически отозвался на сказанное молодым человеком об отце Шаффхаузен. Но вслух спорить с ним не стал — всему свой черед.       Его заново обретенный пациент поднялся с кресла и пошел к двери, словно желал ускользнуть от неведомой опасности, и взявшись за ручку, уточнил:       — Так вы дадите распоряжения персоналу, чтобы мне отвели какой-нибудь угол и дали подушку с одеялом?       — Да, я решу этот вопрос. Вам в прошлый раз понравился вид из седьмой палаты или вы предпочли бы перебраться повыше? Только предупреждаю, на верхних этажах окна у нас забраны решётками — сами понимаете, ради безопасности пациентов.       Эрнест оставил это на усмотрение доктора, и Шаффхаузен, предложив ему подождать минутку, вызвал в кабинет ординатора.       — Жан, поручаю вам поселить месье Вернея в… двенадцатый номер, он же у нас не занят и готов принять пациента, так? И займитесь с завтрашнего дня его ведением и консультированием, пока я не освобожу для этого время.       Дюваль взглянул на своего нового подопечного со странным выражением обреченности, а Шаффхаузен вновь обратился к Эрнесту:       — Поручаю вас заботам доктора Дюваля. Насчет часовни предметно договоримся позже, но если вы хотите начать делать наброски, скажите, что вам нужно для этого — и вам это будет предоставлено завтра же.

***

      Сказать, что Жан Дюваль был в ярости — это ничего не сказать. Мало того, что этот невоспитанный графский сынок с больными фантазиями врывается сюда как к себе домой, отрывает доктора от работы, так ещё и он, Дюваль, должен все бросить и заниматься его проблемами!       Но слово патрона было законом для молодого врача. Выслушав распоряжения, он молча кивнул и пригласил Эрнеста следовать за собой.       Двенадцатый номер располагался на первом этаже, но выходил окном не на залив, а на самую живописную часть парка. В комнате было все необходимое для отдыха и спокойных занятий, но никаких излишеств. Чисто, уютно и комфортно, именно так, как и должно быть в стенах престижной клиники, излечивающей душевные расстройства.       — Располагайтесь, месье Верней. Придите в себя, отдохните как следует, а первую терапевтическую встречу проведём завтра, в десять часов.       Дювалю понадобилось собрать всю свою волю, чтобы проговорить эту фразу спокойно, вежливо и непререкаемо, как это делал Шаффхаузен. Только бы виконт не вздумал артачиться… Жан не оплошал бы, будь Эрнест Верней сомнамбулой, каталептиком или даже параноиком, но лишь в теории представлял, как следует работать с маниакально-депрессивным типом с истероидной компонентой, да ещё и обладателем сексуальной перверсии… и совершенно непонятной харизмы, позволяющей очаровывать всех подряд. Иначе с какой стати патрон каждый раз бросает все дела, едва этот «не-виконт» Сен-Бриз возникает на горизонте?       Если уж сам Шаффхаузен не в силах устоять перед дьявольской привлекательностью этого художника, то что же делать ему, Жану? Он предпочел бы не приближаться к Эрнесту Вернею и на пушечный выстрел, и даже профессиональный challenge, как выражался патрон, его не прельщал.       Вопреки худшим ожиданиям и опасениям Дюваля, Эрнест повел себя спокойно, если не сказать — кротко. Он рано лёг спать, утром отправился в бассейн, потом на завтрак, и когда Дюваль нанес художнику врачебный визит, то застал его за работой, делающим наброски карандашом на листах потрепанного блокнота.       — Ээээ… месье Верней, доброе утро, — запинаясь, поздоровался Дюваль.       — Доброе утро, доктор Дюваль, — художник поднял на него зеленовато-карие глаза.       Жан ощутил, что пол уплывает из-под ног и проблеял, окончательно смешавшись:       — Если вы помните, вчера патрон поручил вас эээ… моим заботам на несколько дней, и… эээ… я хотел бы… хотел бы…       Чёрт возьми, он никак не мог закончить фразу, и Эрнест сделал это за него:       — Побеседовать со мной? Конечно, доктор Дюваль. Я готов.       — Тогда пойдемте в кабинет… Или, может быть, вы предпочитаете поговорить здесь? — Жан волновался всё сильнее и ненавидел себя за это. Как будто он не врач, имеющий уже и опыт, и первую научную степень, а неловкий студент!..       — Да мне без разницы, доктор Дюваль, как скажете, — усмехнулся Эрнест. Он уже решил для себя, что настоящая терапия начнётся позднее, когда освободится Шаффхаузен, а пока — почему бы не поиграть в послушного и смирного пациента, который строго выполняет предписания?..       «Чертовски скучная игра…» — размышлял Эрнест, пристально глядя на смущенного молодого человека. — «Впрочем, я могу провести время и поинтереснее. И для этого, если я хоть что-то понимаю в жизни, нужно не так уж много усилий».