Где мимозы объясняются в любви

Дюваль рассеянно перебирал медицинские карточки, бегло просматривал истории болезни, сортируя, исправляя, раскладывая блокноты и папки по ящикам и полкам… Эта работа архивариуса, монотонная и нудная, как ноябрьский дождь, в другое время могла бы казаться ему унизительным наказанием. Но сейчас он был даже рад возможности побыть наедине со своими мыслями, и то, чем механически занимались руки, помогало сосредоточиться. Шаффхаузен повел себя совсем не так, как ожидал Дюваль. Он не смотрел на него с гадливым отвращением, как отец, однажды заставший его с порнографическим журналом, и не устроил грубого разноса, как непременно поступил бы на его месте профессор Шварценгольд, известный своими крайне правыми и пуританскими взглядами… О, в клинике Шварценгольда Дюваль после всего случившегося не пробыл бы и часа, его вышвырнули бы вон с позором и хорошо еще, если бы вдогонку не обвинили в подлоге, мошенничестве или насилии. Но зато теперь Жан мог без страха и даже без особого стыда взглянуть на то, что старательно вытеснял, прятал не только от других — от самого себя, загонял в самые дальние уголки сознания, но что было с ним… сколько? Наверное, с самого рождения. …Мальчик в детском бассейне, в большом отеле в Ницце, где он отдыхал вместе с родителями. Высокий и тонкий, смуглый, как цыганёнок, с огромными лиловыми глазами и невероятной нежной улыбкой… Их дружба, когда они целыми днями носились по пляжу, плескались в бассейне, хохоча и поднимая тучи брызг, перебрасывание мячом через сетку, которое для Жана было лишь поводом любоваться грацией Мигеля (да, так его звали, маленького испанчика), его прыжками, его голым животом… Их волнующие беседы по вечерам, в саду, когда повсюду бродили влюбленные парочки, и аллеи были полны томных вздохов и поцелуев — и внезапное прикосновение губ Мигеля к его щеке. Прикосновение, вызвавшее в нем такой взрыв чувства, что он убежал прочь. Горькие слёзы, отчаяние, когда Веласкесы уехали, и, наконец, лихорадка, не покидавшая его целых две недели. …Статуя Париса, случайно увиденная во время урока рисования в музее… Юный атлет, обнаженный, в одних только сандалиях и шкуре леопарда, перекинутой через плечо, с длинными сильными ногами и слегка приподнятым фаллосом — видение, не раз будоражившее его сны. …Романы Томаса Манна, «Сатирикон» Петрония, «Пир» Платона, проглоченные залпом, приоткрывшие Жану глаза на природу его чувств к юношам, и сформировавшие первый жадный интерес к тайнам человеческой души, к психике и к психологии… И, наконец, Жан Жене — извращённый, немыслимый, страшный и возбуждающий «Кэрэль», с порнографическими иллюстрациями самого Кокто — книга, которую он прочёл за один вечер, дрожа, плача, мастурбируя и мучительно кончая, и сгорая от стыда и отвращения к самому себе… Книга, которую он хотел сжечь, но не смог, и просто спрятал дома, в своём книжном шкафу, за Библией, трудами Фрейда и Юнга и справочником по судебной психиатрии… «Что, если бы отец нашёл её случайно? Ужас, кошмар!» Но расстаться с Кэрэлем он так и не смог… Пожалуй, Кэрэль стал его первым тайным и единственным любовником — до того, как он впервые увидел виконта де Сен-Бриза. Или Эрнеста Вернея. Увидел… и пропал. Он прошел все круги Ада, наблюдая за ним не как за пациентом, но как за объектом тайного и от того ещё более мучительного вожделения. Время, что Эрнест провел в клинике — сначала безвыездно, потом короткими сессиями по две-три недели — было для Дюваля настоящими днями Содома и Гоморры. Он ожидал серного дождя… но огонь с небес так и не пролился. Проливались лишь слёзы стыда и отчаянной безнадёжности, каждый раз, как он наедине с собой проливал семя, думая — о ужас, о стыд! — уже не о книжном персонаже, не о киногерое, а о вполне реальном извращенце… с такой потрясающе нежной кожей, такими тонкими пальцами и длинными ресницами над этими его проклятыми — бесовскими, да, бесовскими глазами… Когда Эрнест покинул клинику, Дюваль долго не засыпал без валиума, и только месяца через три окончательно пришел в себя. И со всей страстью отдался работе. «Ну что за нелегкая опять принесла тебя сюда, Эрнест?.. И зачем Шаффхаузен… ааааа… но ведь он и понятия не имел, что один только твой взгляд ворует покой моего сердца!» Он поймал себя на том, что давно уже держит в руках одну и ту же кожаную папку, и нежно гладит ее, как если бы она была мужским плечом. — Доктор Дюваль… Извините… Патрон просит вас к себе. — Да, мадам Пикар, хорошо. Я сейчас иду. Он шёл, не чуя под собой ног, и сердце на каждом шаге выстукивало одно-единственное имя… Страха не было. Нет, больше не было страха. Но стыд все ещё сжигал Дюваля, перемешиваясь с безумным счастьем.

***

Шаффхаузен ознакомился с отчётом Дюваля и попросил дежурную сестру пригласить его на ещё одну беседу. Теперь уже по поводу пациента. Когда Дюваль появился на пороге его кабинета, тщательно отмытого от утренней рвоты Эрнеста, он выглядел все таким же пристыженным школьником, которого учитель застал за непристойным занятием и отложил наказание до вечера. — Жан, — Эмиль неформально обратился к нему, чтобы тот немного расслабился и сумел ответить на его вопросы касательно лечения пациента — присядьте, пожалуйста. Я прочитал ваш отчет и хочу кое-что уточнить в схеме лечения. Скажите, на основании каких показателей, вы выбрали препарат Дормель и назначили его в двойной суточной дозе вашему подопечному? Он проявлял истерические реакции? Был нервно перевозбужден? Отмечалось повышенное давление? Я не нашел этих данных в ваших записях… Вопрос удивил Дюваля — заданный совершенно нейтральным тоном, он, казалось, не таил в себе никакого подвоха, и вовсе не был связан с пикантным происшествием накануне… Но инстинкт подсказал ему, что не всё так просто. Шаффхаузен постепенно подбирался к главной теме, и, судя по тому, как щурились его глаза за стёклами очков, ничего хорошего Жана не ожидало. Удав Каа просто попросил бандерлога подойти поближе… Эта неожиданная ассоциация заставила Дюваля усмехнуться. Что ж, бандерлоги не устояли перед искушением похитить красивого длинноволосого мальчика, чтобы поиграть с ним, они украли его у волков, у могучего медведя и грациозной пантеры, украли и за свою шалость заплатили жизнями… Но сожалели ли бандерлоги о своей шалости? О, едва ли. Маугли стоил того, чтобы за удовольствие прижать его к себе, коснуться его волос, пойти на обед к старому удаву. Жан поднял голову и уверенно, спокойно ответил: — Пациент жаловался на плохой сон и постоянные кошмары. Истерических реакций он не проявлял, однако был чрезвычайно напряжен, напряжен настолько, что я опасался эпилептического припадка или даже вхождения в эпилептический статус… Тесты и энцефалограмма подтвердили, что такая угроза существовала. — Хм… — многозначительно уронил Шаффхаузен. — Мне помнится, что при угрозе эпилепсии Дормель не назначается, поскольку есть риск, что лекарство сработает как возбудитель вегетатики. А назначают фенобарбитал или фенитоин (1). Мне странно, что вы запамятовали о такой особенности этого… препарата. А что там с ЭЭГ? Что показывает — склонность к абсансам или парциальным приступам? (2) Или вообще эпилептиформную энцефалопатию? (3) И как вы могли определить это только лишь по тестам и ЭЭГ, скажите на милость? Вы открыли новый метод экспресс-диагностики эпилептического статуса до, собственно, припадка? — тут доктор позволил себе иронически вскинуть брови и устремил на Дюваля вопрошающий взгляд поверх своих круглых очков, которыми он пользовался только для чтения. — Что ж, доктор, — смиренно ответил Дюваль. — Значит, я допустил ошибку при диагностике, превратно истолковав показания ЭЭГ. Однако, поскольку пациент жаловался на плохой сон и кошмары, фенобарбитал или фенитоин наверняка привели бы к утяжелению состояния. Возник бы риск каталепсии или наоборот, нервной бессонницы. А от Дормеля он, по его собственным словам, спал как младенец. И это позволило его нервной системе хотя бы немного восстановиться… в том числе, и судя по изменению психоэмоционального фона. Жан Дюваль твёрдо усвоил со студенческой скамьи: любой бред, произнесенный уверенным тоном, и подкрепленный соответствующей аргументацией с использованием правильных терминов, приобретает вид концепции, и обретает право называться «врачебным мнением». Но врач-ординатор по-прежнему не понимал, куда клонит Шаффхаузен… — Вы подозреваете, что я намеренно сделал назначение, которое вы не находите верным, патрон? — Мне даже подозревать вас в этом не нужно — я вижу это. Вы назначили пациенту, у которого в прошлом значится наркотическая аддикция (4), препарат в дозе, вызывающей эту самую аддикцию в короткие сроки. А ведь вы не поленились освежить в памяти историю вашего пациента, Дюваль — с этими словами, доктор вынул из стола и положил на столешницу папку с данными по лечению Эрнеста Вернея за 1967-68 годы. — Вот ваши пометки на полях, они сделаны недавно. И мне приходится констатировать, что вы намеренно пропустили назначение фенитоина, действие которого успешно снимало судороги. Почему, Жан? Вы так опасались, что он на вас бросится в процессе терапии, что решили поступить как усталый муж с любвеобильной супругой? Назначили релаксант, подавляющий помимо нервного ещё и сексуальное возбуждение? Дюваль опустил глаза и с минуту смотрел в пол. Краска прихлынула к щекам, шея болезненно напряглась… Как это было похоже на выговоры отца, или на разносы мэтра Дюморье в католической школе, и хорошо еще, что «не при всех». Хотя Жану казалось, что сейчас за спиной собралась, и с осуждением смотрит, покачивает головами и цокает языком вся его многочисленная родня. — Если вы знали… догадались… с самого начала, патрон — зачем же мучили меня этим унизительным допросом? Хотели проверить, солгу ли я вам? И выходит, я солгал. Но это не так, патрон. Мммм… понимаете, я и сам не знаю, почему решил прибегнуть к Дормелю. Ещё не успел отрефлексировать. Возможно… возможно, это была попытка спасти нас обоих. Относительно честная. Тут он решил, что ему больше нечего терять, и сказал следующую фразу, как будто шагнул с вышки в холодную воду. — Я возбуждался, когда смотрел на него. Возбуждался так сильно, что едва мог высидеть до конца сессии… Во время его первого визита сюда… гммм… это тоже случалось, но не так сильно. Не до такой степени. Может, все из-за того, что я… заметил… Заметил, что и он тоже возбужден. Стало совсем плохо. Мне нужно было сразу отказаться вести его, после первого же случая, но это уже от меня не зависело. И я понадеялся на препарат. Думал, что долго это все равно не продлится, ведь вы намеревались забрать его, как только закончите срочные дела. — Я рад, что вы наконец нашли в себе достаточно мужества признать это. Жаль, что для откровенного разговора со мной, вам потребовалось побывать в полицейском участке. А если бы этого не произошло, вы и дальше прятали бы от меня ваше ммм… влечение к пациенту? — уже не таким ироничным, а больше сочувственным тоном спросил Шаффхаузен и счел нужным пояснить, чтобы у молодого коллеги слегка развеялось ощущение допроса или разноса — Поймите, Жан, вы меня поставили в очень сложное положение. Согласно кодексу, я должен лишить вас практики и представить дело на суд этического комитета. Но я понимаю, что эта ситуация нанесет урон репутации клиники, а после той скандальной истории с ошибочным диагнозом мадам Леруа, она и так не блестящая. А репутация для частной клиники — это все, понимаете? ВСЕ. И вот что мне теперь делать по-вашему? Дюваль растерянно развел руками, демонстрируя свое бессилие. Ему в самом деле было стыдно и совестно за то, что он так подвел патрона… но чем больше проходило времени, тем яснее Жан осознавал, что нисколько не жалеет о случившемся… От этого ему становилось ещё более неловко перед Шаффхаузеном. Он сам себе напоминал вора, который отнюдь не жалеет о краже, но очень сожалеет, что придется сидеть в тюрьме. И ещё хуже, что украденное придется вернуть. — Я… я не знаю, патрон. По-моему… по-моему, я слишком мало значу, месье Шаффхаузен, чтобы мое… мое увольнение могло бросить тень на клинику. — А по-моему, вы сейчас всеми силами вашего бессознательного стремитесь оградить ваше Эго от процесса осмысления сложившейся ситуации. Дело не в вашем увольнении, а в том, что в любой момент обстоятельства, из-за которых я мог бы принять такое решение, могут стать достоянием местной или даже более широкой общественности. А мнение общественности о врачах, использующих свое служебное положение в подобных целях, весьма и весьма негативное. Я, конечно, могу принести вас в жертву и тем самым спасти репутацию клиники, но… не хочу, Дюваль. Не хочу вас выкидывать и оставлять без профессии и куска хлеба. Потому что вы талантливый врач, невзирая на обнаружившуюся у вас склонность к кхм… сексуальным перверсиям. Но кто без греха? Фрейд — и тот страдал от неврозов, от которых успешно излечивал других. Шаффхаузен встал и прошелся по кабинету, все ещё размышляя, как ему лучше донести до Жана, что тот ещё может спасти свое доброе имя, если вместо роли школьника вернется к роли профессионала. Пока у доктора складывалось стойкое ощущение, что Жан ушел в область глубинных психических защит и потому не может адекватно отрефлексировать то, о чем шла речь, и выдать более-менее осознанный ответ. «Что ж, клин клином вышибают… Попробуем директивное внушение…» — Скажите мне сейчас, четко и недвусмысленно — обратился Эмиль к молодому врачу, подойдя к нему сзади и плотным, властным жестом положив руки ему на плечи — вы хотели бы остаться здесь, на этой работе, под моим руководством? Да или нет? — Д-да, — пролепетал Жан, покраснев до ушей под тяжестью докторских ладоней, и мгновенно растеряв остатки уверенности. — Вы же столько времени учили меня, и эта клиника — практически мой дом… Я раньше и представить себе не мог, что рискну поставить ее на кон. Он опустил голову и едва слышно проговорил: — Только… только я не использовал служебное положение, доктор. Он совершеннолетний и вменяемый. И… и… в тот момент я был не на работе. Мы были не как врач и пациент, а… не знаю, как объяснить вам. «Как два парня, два обычных парня, зубрила и раздолбай, котяра и серая мышь, которых отчего-то неистово повлекло друг к другу после мороженого, неба над морем и запаха мимоз…» — Жан… — с легким укором произнес Шаффхаузен и вздохнул, вынужденный объяснять знакомые молодому врачу истины уже в пятый раз — пока пациент находится в вашем ведении, пока он вообще является пациентом клиники, вы не можете вступать с ним в личные отношения — ни до, ни после, ни вместо сеанса терапии. Ни при каких обстоятельствах, ибо пациенты здесь находятся не ради развлечений, а ради лечения, и ваш первейший долг — лечение организовывать и ему способствовать. Я отпустил вас в Ниццу с другой целью — чтобы вы помогли купить мсье Вернею то, что ему нужно для рисования. Понимаю, эта неожиданная вылазка для вас оказалась глотком свободы, а общество виконта — приятным разнообразием скучных врачебных будней, но… но как бы вы или даже я не стремились оправдать ваш поступок, от этого стремления он не перестанет быть этически неверным. Надеюсь, вы это все же усвоите. Дюваль покорно вздохнул. Шаффхаузен был прав, прав в каждой букве, в каждом звуке, что так сурово произносили его губы. — Да… да, конечно, патрон. Разве я спорю, что был не прав и виноват кругом. Но вы так и не сообщили мне, что же намерены теперь делать. Есть ли у меня надежда искупить свой проступок? — он проговорил все это искренне, но уныло. Теперь он ощущал себя узником, которого ненадолго отпустили из привычной тюрьмы, позволили окунуться в приключение (о, да, в настоящее приключение!) с головой — а после того, как Судьба подарила ему короткий взгляд из рая, настал момент снова протянуть руки и приковаться знакомой каторжной цепью, тяжелой, но такой родной и привычной… Доктор удовлетворенно отметил, что теперь Жан его слышал и понимал, и его вопрос свидетельствовал о готовности по крайней мере задуматься над своей дальнейшей судьбой. — Полагаю, я кое-что придумал для вас, ход нетривиальный, но… спасительный. Последнее время, я помню, вы активно разрабатывали материалы для исследований кататонии и каталепсии, так? Я помню, что и диплом вы защищали на предмет двигательных расстройств в психиатрических заболеваниях. Теперь я хочу предложить вам сменить тему исследований и заняться вплотную всем, что сейчас уже открыто и находится в процессе изучения по теме гомосексуальной инверсии. Вы поедете с этой целью в университеты Базеля и Вены, а так же заедете в Цюрих к моему коллеге, который имеет богатый опыт практической работы с гомосексуалистами. Возьмете там все, что сумеете найти по теме в библиотеках и фондах, включая студенческие работы. Я вам дам сопроводительные письма. Шаффхаузен снова вернулся за стол и вынул три готовых письма в надписанных его четким острым почерком конвертах: — Вот… Это вы передадите профессору Ясперсу в Базельском университете и попросите у него последние исследования института Кинси, это — в Вене, в руки доктору Эрнесту Борнеманну, он поделится с вами трудами Хиршфельда, спасенными от фашистов, а заодно и Крафт-Эбинга. А это — для моего коллеги из Цюриха, он познакомит вас с теориями американцев Берглера и Сокаридеса (5). У Дюваля зашумело в ушах, сердце забилось где-то в горле, и он лишь молча кивнул, принимая драгоценные письма из рук патрона. Он понимал, что Шаффхаузен оказал ему неслыханную честь и доверие — после серьезного проступка, фактически должностного преступления, дал exeat для занятий большой наукой, для самостоятельных исследований серьезной, интереснейшей темы… которая при надлежащей проработке и соответствующих результатах могла бы сделать имя любому психиатру — но которую Жан сам бы никогда не осмелился взять, именно потому, что она уж слишком его занимала. Дюваль, однако, даже своими близорукими глазами разглядел под цветами свернувшуюся змею. Шаффхаузен был не так прост и мягкосердечен, чтобы оставить без всяких последствий для ученика риск, навлеченный на клинику и самого доктора, пусть вина эта и была невольной. «В конце — возможно, собственная монография… кафедра в университете… или обширная практика… Но до этого?! Месяцы, годы танталовых мук. И что-то ещё за этим кроется. Да, кроется». — Б-благодарю, месье, — запинаясь, проговорил молодой человек. — Признаться, я ошеломлен… И представить не мог ничего подобного. Но когда же я должен поехать? Сколько времени продлится моя… командировка? — У вас есть день на то, чтобы собраться и передать то, что я вам поручил с картотекой медбрату. Билеты до Вены, поскольку она дальше всего расположена, я уже заказал. Поселитесь там в частном пансионате фрау фон Штильке, это обойдется вам недорого, а за ваш немецкий я спокоен. Когда соберете материалы в Вене, позвоните мне, я вышлю вам деньги на билет до Базеля и проживание. Так же поступим и с Цюрихом. Документы ваши в порядке, проблем с пограничным контролем не возникнет? — полюбопытствовал на всякий случай Шаффхаузен. И добавил, как бы спохватившись: — Да, единственная просьба, постарайтесь избежать перед отъездом всяких контактов с вашим недавним пациентом. Я не хотел бы, чтобы ещё и по клинике поползли разные слухи и домыслы. Ссылка. Почетная ссылка -вот что задумал Шаффхаузен. По-тихому сплавить проштрафившегося ученика за границу, на неопределенный срок, «пока все не уляжется» — что может быть умнее?.. А ещё умнее обставить все так, что ему, Дювалю, только и остается, что рассыпаться в благодарностях да спешно готовиться к отъезду, под надзором «помощников» из младшего персонала… Уж наверное, кто-нибудь из них да получил особое указание наблюдать за передвижениями Жана: чтобы он, не дай Бог, ничего не забыл и не спутал в предотъездной суете. Нечего было и думать повидаться с Эрнестом. Да, это казалось абсолютно безнадёжным предприятием… Художник с головой погрузился в курс арт-терапии, придуманный для него Шаффхаузеном, и почти целый день провёл в оранжерее, в компании холстов и кистей, и под неусыпным надзором медбрата. Только он, в отличие от Дюваля, ничего не замечал и ни о чем не догадывался — или не хотел замечать или догадываться, почему его стерегут, как принцессу в башне. «Нет. Как принца. Как самого прекрасного принца на свете…» — поймав себя на этой приторно-сентиментальной мысли, Жан сначала разозлился на себя, потом на Эрнеста, окончательно лишившего его здравого смысла, как недосягаемый книжный герой лишает сна кисейную барышню… И тут же представил себя в платье «бидермайер», с высокой прической и буклями, с букетиком незабудок в руке… Это сначала насмешило его, затем он с чисто научным интересом попытался проанализировать пришедший к нему образ, разобрать на составные части с бесстрастием психоаналитика. И горько усмехнулся, признав в несчастной барышне с букетиком свою Аниму — заброшенную, чахнущую без ярких эмоций, запертую в самый тёмный угол сознания. Эта «бедная девушка», зажатая в тиски строгих правил, окруженная исключительно «правильными» и консервативными, приличными внутренними архетипами, уж точно не видела в своей жизни ничего прекраснее и желаннее отвязного, талантливого и сумасшедшего художника… Стихийный психоанализ закончился новым лобовым столкновением с вытесненным желанием. И мысли об Эрнесте, все чувства, связанные с ним — боль, нежность, ненависть, страсть, влечение и жгучая ревность, сломав плотину самодисциплины, долга и признательности патрону, нахлынули разом в душу Жана, доведя его до жара и ещё чего-то, очень похожего на тихую истерику… «Может быть, я никогда не увижу его больше. Я должен попрощаться с ним! Должен! Должен… Но как и когда? Это можно будет устроить… Но только в последний момент. Когда я буду ждать такси. Да! Всего несколько минут, Боже, всего несколько минут: мне хватит!»

***

На следующий день, Шаффхаузен сходил проведать ожесточенно работающего в оранжерее Вернея, и заодно покормить своего любимца Коко — филиппинского какаду, вполне сносно общавшегося с гостями оранжереи по-французски, но чаще болтающего на языке варай-варай (6) своей далекой родины. Эрнест перепортил уже пару холстов, компульсивно (7) вымарывая едва намеченные черты отца и девушки, но упорно продолжал работать. Воркуя с попугаем, доктор удовлетворенно понаблюдал за тем, с каким остервенением художник штриховал наброски и почти пронзал кистью холст, словно шёл в штыковую атаку. Подозвав к себе медбрата, который, судя по его выпачканным краской рукам, тоже причастился искусства, доктор спросил, заходил ли кто проведать месье, и получил отрицательный ответ. Кивнув в знак одобрения, Шаффхаузен напомнил Шарлю, что художник нуждается в уединении и что его контакты с другими пациентами и даже персоналом клиники должны быть в ближайшие несколько дней сведены к необходимому минимуму. Вернувшись к обходу, он проведал всех своих немногочисленных в это время года пациентов, пообедал, и вернулся к работе над итогами канадской конференции. Ближе к вечеру зашел попрощаться Дюваль, за ним вот-вот должно было прибыть такси. Молодой врач, бледный и серьёзный, вновь поблагодарил патрона за доверие и предоставленную ему возможность, но глаза его то и дело уклонялись от прямого контакта с глазами Эмиля. Приписав эту реакцию стыду, который все ещё мучил Дюваля, Шаффхаузен по-отечески тепло простился с ним и пожелал счастливого пути. Вскоре после этого, к парадному входу клиники подкатило желтое такси, и Жан, держа в руке свой студенческий чемоданчик, уехал. День завершился без происшествий. Следующий начался так же спокойно, и продолжался так до тех пор, пока медбрат Шарль на невысказанный доктором вопрос вместо ожидаемого «нет», сказал, немного помявшись: — Я тут отлучился вчера вечером за лимонадом для пациента, он попросил принести, когда к нему зашёл доктор Дюваль. А так больше никто не заходил, не тревожил его, да и сам он ни с кем в разговоры на вступает. Тихий, вроде, задумчивый… «Когда заходил Дюваль?» — едва не вырвалось у Шаффхаузена, но он остановил себя. Ему с трудом удалось успокоить слухи о приключении Жана и Эрнеста, завершившемся в полицейском участке Ниццы, подсунув всем любопытствующим версию о разбитой по неосторожности витрине. На этом большинство и успокоилось, но отъезд Жана мог вызвать новую волну толков и пересудов с фантазиями, могущими быть не такими уж далёкими от истины. Особенно если кто-то из обслуги клиники тоже мог застать Жана с сорочкой пациента, как это сделал сам её обладатель. Дюваль не рассказывал доктору, были ли подобные эпизоды часты, и уж тем более вряд ли сам понимал, что его могло что-то выдать, какая-то досадная мелочь. Все эти соображения вихрем пронеслись в голове доктора, и он не стал акцентировать на визите Дюваля к Эрнесту лишнее внимание младшего персонала. Ну зашёл врач и зашёл — он его лечил, и имел право узнать о самочувствии и сказать пару прощальных слов. Что там было в отсутствие медбрата, оставалось только гадать, но один неприятный факт был налицо: Дюваль ослушался его настоятельной рекомендации и все-таки прибежал прощаться, вообразив, что они больше не увидят друг друга никогда. «Вот уж не подозревал раньше, что мой ассистент такой истерик и… романтик!» — с лёгким раздражением подумал Шаффхаузен. Вздохнув, он решил проведать Эрнеста в перерыве между трудами, и попросил Шарля предупредить его, когда пациент устанет и отвлечётся. Отпустив медбрата, он недовольно подумал о том, что если эти двое начнут переписываться, ему придется взять на себя неблагодарную роль перлюстратора (8) их любовной переписки…